Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

— Ты знаешь, я соскучился по нашей Эвелине, — сказал он. — Я люблю ее откровенность, люблю, что она всегда прямо идет к своей цели, не останавливаясь ни перед чем, люблю эту ее неудержимость. Я с удовольствием ее повидаю. Знаешь, я чув­ствую себя в Париже чем-то средним между туристом и палом­ником.

— Нет, верно, — сказал он. — Я живу в приличной гостини­це, этого со мной раньше не бывало, всегда были какие-то черда­ки, где я ютился. И Париж мне сейчас кажется не таким, как рань­ше, он потерял тот мрачный характер, к которому я давно привык, все в нем как-то легче, яснее и проще.

— Есть за что, — сказал я. — Погода была отвратитель­ная, дорога еще хуже, кормили нас плохо, не говоря уж обо всем остальном.

— Хорошо, — сказал он, вставая. — Мы с тобой еще уви­димся. Ты не будешь сегодня вечером у Эвелины?

— Не думаю.

Для Андрея, думал я, деньги тоже имели огромное значение, но в другом смысле. В отличие от своего отца и брата Андрей ни­когда не был скуп. Но он всегда и почти бессознательно был убежден, что родился, чтобы быть богатым. И оттого, что его судьба до последнего времени была не такой, какой, по его мне­нию, она должна была быть, оттого, что он был лишен самого главного, он как-то съеживался морально и даже физически — ему всегда было холодно, и он вздрагивал от внутренней дрожи. В конце концов, его отъезд в Сицилию — это тоже было неспро­ста: тепло вместо холода, солнце вместо зимних парижских тума­нов, свет вместо сумерек. Он проник в тот мир, где, как ему каза­лось, он всегда должен был жить и где он не мог, конечно, про­должать быть таким, каким был раньше, — несчастным эмигрантом в своей собственной стране. И до сих пор, пока не произошло это его переселение в другой мир, он ненавидел и пре­зирал Жоржа, о котором позже он стал говорить с каким-то снис­ходительным пренебрежением: «Все-таки нельзя отрицать его не­сомненного поэтического таланта и, может быть, даже связанной с этим некоторой индивидуальной ценности, и почему слишком строго судить человека, даже если он был убогим? Таким создала его природа». Но о самом главном достоинстве Жоржа он не го­ворил, а оно заключалось в том, что Жорж умер. Пока он был

— Как твои дела? — спросил я. — У меня такое впечатление, что все в порядке.

— С одной стороны, да, конечно, — сказал Артур. — У меня сейчас есть регулярный доход, это бывает редко. Но дается это не даром.

— Что-то в этом роде, — сказал Артур. — Но дело не в этом. Он, понимаешь, живет теперь на покое, и у него есть кое-какие средства, по-видимому. Это невежественный, едва грамотный че­ловек, и вот, представь себе, у него появились — почему? как? от­куда? — непонятно — литературные претензии.

— Литературные?

— Нелепо, не правда ли?

— Подожди, я что-то вспомнил, — сказал я. — Несколько лет тому назад я читал отчет о судебном процессе, где он был об­виняемым. Он был оправдан за отсутствием состава преступления. И там, по-моему, говорилось, что он начал свою карьеру с того, что был, если мне не изменяет память, сутенером. К торговле нар­котиками он перешел несколько позже.

— Это сложно, — сказал Артур, — в этой среде все по­своему. Но, так или иначе, он хочет писать свои воспоминания. И вот он мне рассказывает, а я должен это излагать в литератур­ной форме.

— Хорошо, — сказал Артур, — ты увидишь, что это такое.

И он начал читать.

— Тут ты, я думаю, действуешь неправильно. И оттого, что ты так пишешь, тебе становится противно. Почему тебе не писать по­другому? Так, как это свойственно тебе, а не ему?

— Я ее давно уж не видел. Кажется, она рассталась или вот­вот расстанется с Котиком.

тому назад. Он познакомился где-то у своих друзей с молодой и красивой женщиной, которая считала себя балериной или, вернее, чувствовала призвание к балету; она жила на содержании очень состоятельного человека, который был готов субсидировать поста­новку спектакля, где она должна была исполнять главную роль. Сюжет этого представления она придумала сама. Она была полна иллюзий по поводу своих данных, но в том, что касалось литера­турной обработки сюжета, она понимала, что ей был нужен чело­век, который мог бы это сделать: в этой области у нее не было ни­каких претензий. Она поручила это Артуру.

— Как веревка поддерживает повешенного, — сказал Мер­виль.

— А если бы она даже была, — сказал я, — то откуда в пу­стыне могли появиться дерево, молоток и гвозди?