Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

ны. Если вы непременно хотите меня видеть, то приезжайте сюда, — я дал ему мой адрес, — часов в пять вечера.

— Нет, это невозможно, — сказал он, — я не могу ждать до этого времени, я вам уже сказал, что я должен уезжать сегодня вечером.

— Тогда мне остается пожелать вам приятного путешествия.

— Но мне необходимы ваши показания, вы должны приехать.

— Я решительно ничего не должен, — сказал я с раздражени­ем, — у меня нет никаких обязательств по отношению к американ­ским судебным властям, если вас не устраивает то, что я вам пред­лагаю, то я помочь вам не могу. Если вы не можете приехать сюда в пять часов, то желаю вам всего хорошего.

— Маргарита Сильвестр.

— Вы не знаете ее другого имени?

— Нет, я считал ее француженкой.

— Вы не знаете, где она находится в данный момент?

— Понятия не имею.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Каковы источники ваших доходов?

— Это не имеет отношения к предмету нашего разговора.

— Вы отказываетесь отвечать на этот вопрос?

— Мне это было бы нетрудно сделать, но этот вопрос мне ка­жется праздным. Насколько я понимаю, речь идет не обо мне, а о вашей соотечественнице, Луизе Дэвидсон. Какая связь между ней и источниками моих доходов? Вы можете мне это объяснить?

— У меня не было оснований в этом сомневаться и вообще за­давать себе этот вопрос.

— Помочь в чем?

— В том, чтобы найти эту женщину.

— Почему я вам должен в этом помогать?

— Когда вы уезжаете? — спросил я.

— Да, конечно, — сказал он неуверенным голосом.

— Видите ли, — сказал я, — я надеюсь, что вы относитесь ко мне без враждебности, потому что я не имею никакого отношения к Луизе Дэвидсон, почти ничего о ней не знаю и мне нечего от вас скрывать. Я, со своей стороны, хотел бы поговорить с вами как человек с человеком, а не как свидетель с представителем амери­канского министерства юстиции. Риска тут нет никакого ни для вас, ни для меня, так же как выгоды или заинтересованности.

— Я плохо знаю Европу и европейцев, — сказал он, — но они существенно отличаются от нас.

— Она родилась двадцать семь лет тому назад, ее отец был владельцем магазина готового платья. Ее мать, француженка, до замужества была артисткой мюзик-холла. Женщина она была очень способная и неглупая, но отличалась исключительным тем­пераментом, и это вызывало постоянные драмы в семье. Выбор ее друзей, чаще всего кратковременных, носил случайный характер, и в числе их были такие, которых следовало бы избегать. Дочь свою она любила, пока она была маленькой, позже она перестала о ней заботиться. Это она научила Луизу говорить по-французски. Луиза была в школе как все. Но она, по-видимому, унаследовала от матери некоторые ее особенности — и в пятнадцать лет исчезла из дому. Ее нашли в Калифорнии через полгода, она жила с чело­веком, которому было тридцать шесть лет и у которого было тяже­лое уголовное прошлое. Когда к нему явилась полиция, он думал, по-видимому, что это было по другому делу, он оказал полицей­ским вооруженное сопротивление и случайным выстрелом был убит. Все это произошло на глазах Лу. Как видите, начало ее ка­рьеры было многообещающим. Ее вернули домой. Но там ее при­няли плохо, отец сказал, что он знать ее не хочет, мать ее не защи­щала, к тому же тогда она уже сильно пила и часто бывала просто невменяемой. Через месяц Лу опять ушла из дому, и на этот раз ее даже не разыскивали. И вот начались ее странствия. Она была всюду — в Сан-Франциско, в Чикаго, в Детройте, Вашингтоне, во Флориде, где хотите. Мы не знаем, где и когда она изучила сте­нографию, но она прекрасная секретарша, и все, у кого она работа­ла, отзывались о ней очень хорошо. Но она нигде долго не остава­лась. Она была в связи с разными субъектами, и уголовный мир — это тот мир, который она лучше всего знает. Надо еще сказать, что одно время она работала в цирке. Она отличается исключи­тельной физической силой и очень хорошо знает современные при­емы борьбы и защиты. Однажды случилось так, что один из ее малопочтенных знакомых пытался заставить ее делать то, чего она не хотела. Это был очень крупный, крепкий человек, крайне же-

— Вы не думаете, — сказал я моему собеседнику, — что есть люди, у которых только одна жизнь и одно лицо, и есть другие, у которых может быть две или три жизни?

— То, что вы задаете такой вопрос, меня не удивляет, — ска­зал он. — Мой французский коллега сообщил мне, что вы зани­маетесь литературой.

— С точки зрения интересов общества?

— Можно вас спросить, — сказал я, — что вас заставило вы­брать именно тот вид деятельности, которым вы занимаетесь?

— Ваш довод, на первый взгляд, может показаться убедитель­ным. Вы, однако, согласитесь со мной, если я скажу, что с вашей стороны это просто диалектический прием. Господь говорит, что Он воздаст. Но здесь вопрос идет о вечности и о последнем, Страш­ном суде. А на земле мы выполняем волю Божью, то есть делаем все, чтобы человечеству не мешали жить по тем нравственным зако нам, которые дала нам религия и вне которых спасения нет.

— Он искупил свою вину, умирая на кресте, — сказал он, — и как вы хотите, чтобы Спаситель решил еще раз наказать его?

— Спаситель простил его потому, что он покаялся, — ска­зал я. — Христос понимал неизбежность несовершенства челове­ческого общества, оно не может быть другим. «Блаженны плачу­щие, яко тии утешатся». В идеальном человеческом обществе, где все идет по предписанным свыше законам, как вы это считаете, плачущих не должно быть, во всяком случае, целой категории лю-

— Я не могу себе, однако, представить, — это было бы чудо­вищно, — что всякое преступление может быть ненаказуемо по­тому, что христианство проповедует всепрощение. Не допускаю, что вы это думаете.

— Конкретно — нет. Метафизически — да, то есть в дьявола именно как олицетворение этого отрицательного начала мира.

— Но вы знаете, что для торжества христианства дьявол не­обходим, тот самый дьявол, который искушал Спасителя. «Отой­ди от Меня, Сатана!» Надо ли еще раз напоминать, что если бы его не было и не было зла, то как бы мы знали, что такое добро? Если бы не было ни страданий, ни преступлений, то не было бы, может быть, ни христианства, ни необходимости религии. Вы все это знаете так же хорошо, как и я, это азбучные истины. Но отто­го, что они азбучные, они не перестают быть истинами.