Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

— Когда ей было четырнадцать с половиной лет, она познако­милась на улице с человеком, который ей очень понравился, — что она могла понимать в этом возрасте? И вот однажды вечером он просто увез ее из Нью-Йорка, и они поселились в Калифорнии. Это был единственный человек в ее жизни, о котором она сохра­нила благодарное воспоминание. Она до конца не знала, чем он занимался. У них никто не бывал, и она только потом, значительно позже, поняла, что он охранял ее от среды, в которой он жил. Он часто говорил ей: «Когда меня не будет...» или: «Когда мы расста­немся, не забывай одного: не верь никому». — Он это повторял много раз. Что она скоро заметила, это что он никогда не расста­вался с револьвером. — Мервиль покачал головой. — Он был ее учителем, если хочешь. Он ей излагал свою несложную филосо-

фию: никому верить нельзя, мир построен на зависти, ненависти и страхе перед силой. И надо жить так, чтобы быть готовым к тому, что завтра, может быть, тебя не станет, как на войне. Он учил ее, как надо защищаться, если на тебя нападают, и надо сказать, что она оказалась очень способной ученицей. В прошлом этого челове­ка, как она узнала потом, было несколько убийств и были годы тюрьмы. Однажды вечером раздался звонок в их квартире, он от­ворил дверь и увидел двух полицейских. Лу выбежала в переднюю, когда услышала два выстрела. Он ранил одного полицейского в плечо, но второй сразу открыл огонь, и первая же пуля оказалась смертельной. Он лежал на полу в крови, и, когда Лу опустилась на колени перед ним, он успел сказать два слова, всего два: «Не за­бывай». Не забывай! — повторил Мервиль. — И этого она не забыла. Ты понимаешь? Все-таки его последняя мысль была о ней. Не забывай. Не забывай, что жизнь беспощадна. Не забывай, что никому нельзя верить. Не забывай, что смерть ждет тебя на каж­дом шагу. И, может быть, последнее, не забывай меня — так-то настоящее и человеческое в этом мире отчаянной борьбы, исход которой рано или поздно предрешен: «Когда меня не будет». И вот тогда, стоя на коленях перед его телом, не понимая, что перед ней уже только труп, она кричала: не умирай! — Губы Мервиля дерну­лись. — Так кончилась ее первая любовь. Что можно сказать по­сле этого?

— Она говорила о себе в самых жестоких выражениях, — ска­зал Мервиль. — Ты знаешь, что она мне сказала? Если считать,

— Ее прошлое, — сказал я, — это трагедия, бегство, опасно­сти. И после всего этого в тысячах километров от тех мест, где это происходило, — последняя по времени встреча, то есть ты, бедный и беззащитный романтик. Удивительная судьба, ты не находишь?

Через три дня после этого разговора с Мервилем — были су­мерки, и я только что зажег лампу над моим письменным сто­лом — раздался телефонный звонок. Я поднял трубку, сказал «алло» — и услышал голос Андрея.

— Во всяком случае, — сказал он, — это в тысячу раз лучше, чем жить в Париже.

— То или иное состояние человека, — сказал он (он даже си­дел теперь иначе, чем раньше, не на кончике стула, а в глубине кресла), — может быть случайным или органическим.

— Жаль, что Мервиля тут нет. Но ты объясни мне наши за­блуждения, и если мы были не правы, то мы это признаем.

— Объяснение заключается в том, что я всегда был по природе человеком уравновешенным и спокойным и всегда стремился к той жизни, которая соответствовала бы моему характеру.

— Они были правильны, когда было холодно, и стали непра­вильны при солнечном свете. Другого объяснения я сейчас не могу найти. Но расскажи мне лучше, как ты живешь?

И он начал мне рассказывать о Сицилии, о небольшом доме на берегу моря, о солнце, купанье, южных сумерках, итальянской кухне.

— Я с удивлением замечаю, — сказал он, — что, в сущности, это благополучие и отсутствие забот — все это можно описать в нескольких словах, и все будет ясно. У счастливых народов нет истории, это верно. Со стороны может показаться, что мое суще­ствование бессодержательно. Действительно, делать мне как буд­то нечего, это то, о чем я всегда мечтал. Крепкий сон, вкус кофе утром, солнечный свет, прогулки, обед, отдых, купанье, время от времени поездка в город вечером, несколько книг, иногда даже га­зета но это скучно, у меня не хватает терпения дочитать ее до кон­ца. А главное — ни от кого не зависеть, никому ничем не быть обязанным, не думать, как себя надо вести, как надо действовать в таких-то и таких-то случаях. Ты понимаешь, как все это замеча­тельно?

— Да, да, поездка в Перигё и все, что за этим последовало.

— Но я хотел тебя спросить, — сказал Андрей, — как все наши? Что с Мервилем? Как Эвелина? Как Артур?

— Скажи ему, что он может приехать когда угодно и оставать­ся там сколько захочет.

— Для того чтобы это ему сказать, надо знать, где он и что он делает, — сказал я. — Ты знаешь, он появляется и исчезает. Он жил у меня некоторое время после того, как вернулся в Париж с юга, но где он теперь, я не имею представления. Эвелину ты мо­жешь увидеть каждый вечер в ее кабаре.

— Состояла, Андрей, состояла, а не состоит.

— Мадам Сильвестр?

— Ее зовут иначе.

— Это меня не удивляет, — сказал Андрей. — Она тебе нра­вится?

— Начнем с того, что в его жизнь я никогда не вмешивался. Затем — как, по-твоему, я должен был бы на него влиять?

— Не знаю, подействовать на него в том смысле, чтобы он от­казался от этой женщины, пока не поздно.