Афоризмы житейской мудрости

ибо она прельщает его, так как чувство его еще столь свежо и юно. То же самое с большей энергией проявля­ется у юноши. И его влечет к себе пестрый мир со сво­ими многоразличными образами; фантазия его немед­ленно создает из этих данных больше, чем когда-либо может дать ему этот мир. Вот почему он полон жадного и страстного стремления к неизвестному: это отнимает у него покой, без которого нет счастья. В то время как юноша воображает, будто на свете можно получить уди­вительно много приятного, только бы разведать — где, старик проникнут екклезиастовским «все суета сует» и знает, что все орехи пусты, как бы ни были они позо­лочены. Ибо в старости все это улеглось, отчасти пото­му, что кровь стала холоднее и раздражимость чувства уменьшилась, отчасти потому, что опыт просветил нас относительно ценности вещей и прочности наслажде­ний, благодаря чему мы постепенно отделались от иллю­зий, химер и предрассудков, скрывавших раньше и ис­кажавших свободный и чистый облик вещей; таким об­разом, мы все теперь познаем правильнее и яснее и принимаем вещи за то, что они есть, а также, в боль­шей или меньшей степени, приходим к уразумению ничтожества всего земного. Это вот и налагает на каж­дого почти старика, даже с очень обыкновенными спо­собностями, известную печать мудрости, которая выде­ляет его из среды более молодых. Главным же образом

все это приводит к душевному спокойствию, а оно игра­ет значительную роль в счастье: в нем, собственно, да­же необходимое условие и сущность последнего.

величия: химеры исчезли. Он уже не мечтает, что где­то, во дворце или в хижине, обитает особенное блажен­ство, большее, чем то, каким в существенных чертах и он пользуется в любом месте, если только его не тре­вожат телесные либо духовные страдания. Великое и ма­лое, высокое и низкое, по оценке людей, не представля­ют уже для него разницы. Это сообщает старику особый душевный покой, в котором он с улыбкой взирает на об­манчивые успехи мира. Он вполне отрешился от очаро­вания и знает, что человеческая жизнь, что бы ни дела­лось с целью ее разукрасить и обрядить, все-таки скоро проглянет сквозь всю эту ярмарочную мишуру во всем своем убожестве и, несмотря на все краски и уборы, все-таки по сущности своей она всюду — одно и то же: существование, истинная ценность которого всякий раз измеряется лишь отсутствием страданий, а не присут­ствием наслаждений, а еще того менее — пышностью (Гораций. Послания, I, 12, ст. 1—6). Коренной харак- терный признак пожилого возраста — это освобождение от обманов: исчезли иллюзии, которые до тех пор сооб­щали жизни ее прелесть, а деятельности ее стимул; мы познали ничтожество и пустоту всякого мирского вели­колепия, особенно пышности, блеска и показного вели­чия; мы испытали, что за большинством желаемых ве­щей и вожделенных наслаждений скрывается очень немногое, и таким образом постепенно пришли к уразу-

мению великой нищеты и пустоты всего нашего бытия. Лишь в 70 лет вполне понимает человек первый стих Екклезиаста. Но через это же старость приобретает и какой-то печальный колорит. То, что человек «имеет в себе самом», никогда не может пригодиться ему боль­ше, чем в старости.