Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афоризмы житейской мудрости
.pdf
счастья, мы тогда останавливались также и на различных
утешительных соображениях и средствах помочь беде
или, по крайней мере, свыклись с мыслью о ней.
❖ Но ничто не делает нас более способными к терпеливому перенесению постигающих нас несчастий, как
убеждение в истине, которую я в своем «Конкурсном
сочинении о свободе воли» вывел и установил из ее последних оснований, именно следующей (с. 62): «Все,
что случается, от самого великого и до самого ничтожного, случается необходимо». Ибо человек умеет быстро примиряться с неизбежной необходимостью, а сознание названной истины позволяет ему на все, даже на
обусловленное самыми странными случайностями смотреть как на столь же необходимое, сколь необходимо
и то, что получается по самым известным правилам
и вполне предвидимо. Отсылаю здесь к тому, что сказано мной (Мир как воля и представление, т. I, кн. 4,
§ 56) об успокоительном действии сознания неизбежности и необходимости. Кто проникнут этим сознанием, тот прежде всего будет делать, что может, а затем
с готовностью терпеть, что придется.
❖ Относительно мелких неприятностей, ежечасно нас
терзающих, можно думать, что они назначены как материал для нашего упражнения, чтобы в счастье не пара-
Афоризмы житейской мудрости
301
лизовалась совершенно способность переносить большие беды. Против повседневных беспокойств, мелочных столкновений при общении с людьми, незначительных уколов, неподобающего отношения других, сплетен
и многого другого надо быть роговым Зигфридом, то
есть совершенно их не чувствовать, гораздо меньше
принимать их к сердцу и ломать над ними голову. На все
подобные не надо обращать никакого внимания, нужно
отшвыривать их от себя, как камешки, попадающиеся
на дороге, и отнюдь не делать их предметом своих глубоких соображений и размышлений.
52
А что люди обыкновенно называют судьбой, это большей частью просто их собственные глупые выходки.
Нельзя поэтому в достаточной мере проникнуться прекрасным местом у Гомера (Илиада, ХХIII, 313 и сл.), где
он хвалит metis, то есть умное размышление. Ибо если
за дурные дела мы поплатимся лишь на том свете, то за
глупые во всяком случае уже на этом, хотя и случается,
что иной раз кару правосудия заменяет милость.
❖ Страшный и опасный вид не у того, кто обладает суровым, а у того, кто обладает умным взором, ведь, несомненно, человеческий мозг более страшное оружие,
чем когти льва.
Артур Шопенгауэр
302
❖ Вполне светским человеком был бы тот, кто никогда
не останавливался бы в нерешительности и никогда не
приходил бы в чрезмерную торопливость.
53
Но наряду с благоразумием очень существенную роль для
нашего счастья играет и мужество. Конечно, человек ни
того, ни другого не может дать себе, а наследует первое
от матери, последнее — от отца, но сознательное желание
и упражнение способствовуют развитию природных задатков. В этом мире, где «кости выпадают с железной непреклонностью», нужен железный дух, облеченный
в панцирь против судьбы и вооруженный против людей.
Ибо вся жизнь — борьба; у нас оспаривают каждый шаг,
и Вольтер прав, говоря: «On ne reussit dans ce monde, qu’a
la pointe de l’epee, et on meurt les armes a la main»1. Вот
почему малодушен тот, кто, едва тучи соберутся или только покажутся на горизонте, съеживается, близок к унынию и начинает вопить. Пусть же нашим девизом будет:
Tu ne cede malis, sed contra audentior ito2.
Вергилий. Энеида, VI, 95
Пока исход какого-нибудь опасного дела еще сомнителен, пока еще продолжает существовать возможность
Афоризмы житейской мудрости
1
«На этом свете успеха достигают только острием шпаги
и умирают с оружием в руках» (фр.).
2
Ты же, беде вопреки, не сдавайся и шествуй смелее (лат.).
Пер. С. Ошерова
того, что он будет благоприятен, до тех пор не надо допускать мысли об унынии, а надлежит думать только
о сопротивлении, подобно тому как нельзя отчаиваться
в хорошей погоде, пока на небе еще есть голубое местечко. Нужно даже закалить себя до такой степени, чтобы иметь право сказать:
Si fractus illabatur orbis,
Impavidum ferient ruinae
1
.
Гораций. Оды, III, 3
Вся жизнь, не говоря уже об ее благах, не стоит того,
чтобы из-за нее наше сердце так малодушно трепетало
и сжималось:
Quo circa vivite fortes,
Fortiaque adversis opponite pectora rebus
2
.
Гораций. Сатиры, II, 2
Но и здесь все-таки возможен эксцесс, ибо мужество
может вырождаться в дерзость. Для нашей устойчивости на свете необходима даже известная доля боязливости; малодушие — это лишь ее чрезмерная степень. Это
Артур Шопенгауэр
1
Лишь если мир, распавшись, рухнет —
Чуждого страха сразят обломки (лат.).
Пер. Н. Гинцбурга
2
Сохраняйте же бодрость!
С твердой душою встречайте судьбы враждебной удары! (лат.).
Пер. М. Дмитриева
очень удачно выражено Бэконом Веруламским в его этимологическом объяснении terror panicus1, которое далеко оставляет за собой более древнюю версию, переданную нам Плутархом (Об Изиде и Озирисе, 14).
Именно Бэкон выводит этот страх от Пана, олицетворенной природы, и говорит: «Natura enim rerum
omnibus viventibus indidit metum, ac formidinem, vitae
atque essentiae suae conservatricem, ac mala ingruentia
vitantem et depellentem. Verumtamen eadem natura
modum tenere nescia est: sed timoribus salutaribus semper
vanos et inanes admiscet: adeo ut omnia (si intus conspici
darentur) Panicis terroribus plenissima sint, praesertim
humana»2(О мудрости древних, 6). Кроме того, панический ужас характеризуется тем, что он не отдает себе
ясного отчета в своих основаниях, а скорее предполагает, чем знает их, и даже, если нужно, берет в качестве
основания для страха прямо самый страх.
Афоризмы житейской мудрости
1
Панического страха (лат.).
2
«Природа всему живому дала чувство страха как средство сохранения своей жизни и существования, помогающее избежать и отразить надвигающуюся опасность.
Однако та же самая природа не умеет сохранить меру и
к спасительному страху примешивает всегда страхи пустые и неосновательные, так что, если заглянуть поглубже, все вокруг охвачено паническим страхом, особенно
же люди...» (лат.)
Глава vi
О различии между возрастами
Чрезвычайно хорошо сказал Вольтер:
Qui n’a pas l’esprit de son ^age,
De son
^
age a tout le malheur1.
Поэтому уместно будет в конце наших эвдемонологических рассуждений бросить взгляд на те перемены, какие производятся в нас возрастом.
❖ В течение всей нашей жизни в распоряжении нашем
всегда бывает лишь одно настоящее, и никогда не располагаем мы чем-либо большим. Различается оно только тем, что вначале мы видим долгое будущее впереди,
а под конец — долгое прошлое позади нас, и еще тем,
что темперамент наш, но не характер, претерпевает некоторые изменения, благодаря чему настоящее всякий
раз принимает иную окраску.
❖ В своем главном произведении (Мир как воля
и представление, т. II, гл. 31) я разъяснил, что в дет-
стве мы являемся гораздо более существами познаю-
1
Кто не обладает духом своего возраста, тот несет на себе
горе этого возраста (фр.).
щими, нежели волящими, и почему это так. От этого
именно зависит то счастливое состояние первой четверти нашей жизни, которое впоследствии придает ей
вид потерянного рая. В детстве у нас мало связей и потребности наши незначительны, то есть имеется у нас
мало импульсов для воли: большая часть нашего существа уходит, таким образом, на познание. Интеллект, подобно мозгу, уже на 7-м году приобретающему свои полные размеры, рано достигает своего развития, хотя и не
зрелости, и все время ищет себе пищи в целом мире
еще нового бытия, где все-все блещет прелестью новизны. Отсюда и происходит, что наши детские годы представляют собой непрерывную поэзию. Ведь сущность
поэзии, как и всякого искусства, заключается в восприятии платоновской идеи, то есть того, что в каждом единичном явлении есть существенное и потому общее
целому классу; от этого всякая вещь выступает предста-
вительницей своего рода, и один случай заменяет тысячи. Хотя и кажется, будто в сценах нашего детства мы
всякий раз занимаемся лишь данным индивидуальным
предметом или происшествием, и притом лишь поскольку они связаны с направлением нашей воли в это
мгновение, однако, в сущности, дело обстоит иначе.
Именно: жизнь во всей своей значительности стоит перед нами еще столь новая, свежая, впечатления ее еще
не успели притупиться от повторения, и мы среди сво-
Афоризмы житейской мудрости
307
их детских интересов в тиши и без ясного умысла все
время заняты тем, что в отдельных сценах и происшествиях улавливаем сущность самой жизни, основные типы
ее форм и обнаружений. Все вещи и лица представляются нам, по выражению Спинозы, sub specie aeternitatis1. Чем мы моложе, тем больше каждое единичное
явление замещает собой весь свой род. Тенденция эта
из года в год становится все слабее, от чего и зависит
столь большая разница в впечатлении, какое вещи производят на нас в юные года и в старости. Вот почему
опыты и знакомства детской поры и ранней юности
оказываются впоследствии постоянными типами и рубриками для всего позднейшего познания и опыта, как
бы его категориями, под которые мы подводим все дальнейшие приобретения, хотя и не всегда это ясно сознавая2. И вот таким путем уже в детские годы образуется
прочная основа нашего мировоззрения, а следовательно, и его поверхностный либо глубокий характер; в последующее время жизни оно получает свою целость
и законченность, но в существенных своих чертах остается неизменным. Вследствие этой чисто объективной
и оттого поэтической точки зрения, характерной для
детского возраста и находящей себе поддержку в том,
что воля далеко еще не проявляется во всей своей энергии, мы, стало быть, и обнаруживаем детьми в гораздо
Артур Шопенгауэр
1
С точки зрения вечности (лат.).
2
О, в детстве, когда время течет еще так медленно, что вещи кажутся почти застывшими, готовыми остаться на веки
вечные такими, как сейчас.
большей степени чисто познавательную, нежели волевую деятельность. Отсюда серьезный созерцательный
взгляд иных детей, который так удачно использован
Рафаэлем для его ангелов, особенно в «Сикстинской
Мадонне». По этой же причине детские годы бывают
столь счастливыми, что воспоминания о них постоянно
сопровождаются сладкой тоской. В то время как мы
с такой серьезностью работаем над первым наглядным
уразумением вещей, воспитание, с другой стороны, старается привить нам понятия. Но понятия не дают подлинной сущности — последняя, а стало быть, основа
и истинное содержание всех наших познаний заключается, напротив, в наглядном постижении мира. А это
постижение может быть приобретено только нами самими, и его никаким способом нельзя нам привить.
Поэтому как наша моральная, так и наша интеллектуальная ценность не заимствуется нами извне, а исходит из
глубины нашего собственного существа, и никакие воспитательные приемы Песталоцци не в силах из природного олуха сделать мыслящего человека: никогда! — олухом он родился, олухом и умрет. Описанным глубоко
проникающим пониманием первого наглядного внешнего мира объясняется также, почему окружающая
обстановка и опыт нашего детства так прочно запечатлеваются у нас в памяти. Мы ведь отдавались им безраздельно, ничто нас при этом не отвлекало, и мы смотре-
Афоризмы житейской мудрости
309
ли на лежавшие вокруг нас вещи, как если бы они были
единственными в своем роде, даже как если бы только
они одни и были на свете. Впоследствии наша бодрость
и терпение расходуются на массу других, вновь узнанных предметов. Если теперь мы вспомним здесь, что изложено мною в § 30 упомянутого выше тома моего главного труда, именно что объективное бытие всех вещей,
то есть их бытие в простом представлении, во всех отношениях отрадно, тогда как их субъективное бытие,
состоящее в волении, в значительной мере сопряжено
со страданием и скорбью, то, в качестве краткой формулировки подобного положения дел, придется, пожалуй, допустить выражение: все вещи прекрасны, если
на них смотреть, но ужасны, если ими быть. А ведь,
согласно вышеизложенному, в детстве вещи гораздо более известны нам со стороны внешнего вида, то есть
представления, объективности, нежели со стороны вну-
треннего бытия, со стороны волевой. Но так как первая — это радостная сторона вещей, а субъективная
и ужасная остается нам пока еще неизвестной, то молодой интеллект во всех тех образах, какие проводят перед ним действительность и искусство, видит столько
же блаженных существ: он воображает, что, будучи так
прекрасны для взора, они были бы еще гораздо прекраснее, если бы была возможность ими быть. Оттого
мир развертывается перед нами, как Эдем: вот та Арка-
Артур Шопенгауэр
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]