Афоризмы житейской мудрости

напряженно работает в желудке и кишках, приготовляя химус и хилус, — равным образом пусть он отдыхает при значительной мускульной работе или даже и после нее. Ведь с двигательными нервами бывает то же, что и с чув­ствующими, и как боль, ощущаемая в поврежденных чле­нах, на самом деле ютится в мозгу, точно так же идут и работают собственно не ноги и руки, а головной мозг — именно та его часть, которая через посредство продолго­ватого и спинного мозга возбуждает нервы данных чле­нов и тем приводит последние в движение. Соответ­ственно тому и утомление, чувствуемое в ногах или руках, подлинным своим местопребыванием имеет мозг: поэтому именно те только мускулы утомляются, движе­ние которых произвольно, то есть исходит от мозга, а во­все не те, которые работают без участия воли, напри­мер сердце. Очевидно, стало быть, мозг потерпит ущерб, если принуждать его к сильной мускульной работе и ум­ственному напряжению в одно и то же время или хотя бы только без перерыва. Этому не противоречит тот факт, что в начале прогулки или вообще при кратковременной ходьбе мы часто подмечаем в себе повышенную умствен­ную деятельность, ибо здесь еще не наступило утомле­ние упомянутых частей мозга, а с другой стороны, по­добная легкая мускульная работа и усиленное благодаря ей дыхание способствуют доставке к мозгу артериаль­ной, теперь к тому же и лучше окисленной крови. В осо-

бенности же следует давать мозгу нужную для его обнов­ления полную меру сна, ибо сон имеет для всего челове­ка такое же значение, как завод для часов (ср.: Мир как воля и представление, II, 217). Мера эта будет тем боль­ше, чем мозг развитее и деятельнее; однако переступать ее было бы простой тратой времени, так как в этом слу­чае сон теряет в силе то, что он выигрывает в продолжи­тельности1. Вообще надо хорошенько себе усвоить, что мышление наше есть не что иное, как органическая функция мозга, и что с ним, следовательно, по отноше­нию к работе и отдыху дело обстоит так же, как и со вся­кой другой органической деятельностью. Как чрезмер­ное напряжение портит глаза, так портит оно и мозг. Правильно было сказано: мозг мыслит подобно тому, как желудок варит пищу. Ложное представление о ка­кой-то нематериальной, простой, по самому существу своему всегда мыслящей и потому неутомимой душе, ко­торая якобы помещается в мозгу лишь временно и ни в чем на свете не нуждается, успело, конечно, сбить не­которых с толку, побудив их на безрассудные поступки и притупление своих умственных сил: так, например, Фридрих Великий попытался как-то совершенно от-

❖ Кому приходится жить среди людей, тот не должен безусловно отвергать ни одной индивидуальности, так

как она ведь все-таки установлена и дана природой, хотя бы, следовательно, индивидуальность эта была самой плохой, самой жалкой либо самой смешной. Напротив, он должен принимать ее как нечто неизменное, чему в силу вечного и метафизического принципа надлежит быть таким, каково оно есть; в случаях прискорбных на­до думать: «Должны существовать и такие чудаки». От­носясь к делу иначе, мы поступаем несправедливо и вы­зываем в другом вражду не на живот, а на смерть. Ибо никто не может изменить своей собственной индиви­дуальности, то есть своего морального характера, своих познавательных сил, своего темперамента, своей фи­зиономии и т. д. Таким образом, если мы совершенно и окончательно осуждаем его существо, то ему остается только бороться с нами как со смертельным врагом: ведь мы согласны признать за ним право на существование под тем только условием, чтобы он стал иным, нежели требует его неизменная природа. Поэтому, стало быть, мы, если желаем жить с людьми, должны каждого при­нимать и признавать с данной его индивидуальностью, какова бы она ни оказалась, и вправе заботиться лишь о том, чтобы извлечь из нее пользу, какую она может дать по своему характеру и свойствам; но нам не подоба­ет ни надеяться на ее изменение, ни осуждать ее без дальних слов, в ее настоящем виде. Таков истинный смысл выражения «жить самому и давать жить другим».

товариществе два истых негодяя очень скоро узнают друг друга, как если бы у них в руках было особое знамя, и немедленно столкуются для злоупотребления либо предательства. Равным образом, представьте себе, per impossibile1, большое общество из одних только очень умных и талантливых людей, за исключением замешав­шихся сюда двух остолопов; последние почувствуют вза­имное симпатическое влечение, и скоро каждый из них возрадуется в сердце своем, что ему попался хоть один разумный человек. Поистине любопытно быть свидете­лем того, как двое, особенно из обделенных в мораль­ном и интеллектуальном отношениях, с первого же взгляда признают друг друга, усердно стремясь сбли­зиться между собой, обмениваясь дружескими и радо­стными приветствиями, спешат друг другу навстречу, как будто они старые знакомые; это настолько бросает­ся в глаза, что чувствуешь искушение допустить, соглас­но буддийскому учению о метемпсихозе, что они были уже друзьями в каком-нибудь прежнем существовании.

мыслей и т. д. Отсюда возникает дисгармония между са­мыми согласованными личностями. Способность всегда вводить поправку, нужную для устранения такого диссо­нанса, и устанавливать равномерную температуру воз­можна лишь при наивысшем развитии. Насколько для общественного единения важна одинаковость настрое­ния, об этом можно судить по тому, что даже в многочис­ленном обществе пробуждается, ко всеобщему удоволь­ствию, живой обмен мыслями и искренний интерес, коль скоро на всех вместе и однородно действует что­нибудь объективное, будь то опасность, надежда или ка­кое-нибудь известие, какое-нибудь редкое зрелище, те­атральное представление — музыка или иное что. Ибо подобные вещи, оттесняя на задний план все личные интересы, создают всеобщее единство настроения. За недостатком такого объективного воздействия хвата­ются обычно за субъективное: вот почему признанным средством для возбуждения в обществе единодушного настроения служит бутылка. Для той же цели пользуют­ся даже чаем и кофе.

❖ Но этой именно дисгармонией, какую различие ми­нутного настроения так легко вносит во всякое обще­ство, и объясняется отчасти, почему в воспоминании, свободном от этого и всех подобных разъединяющих, хотя бы и мало длительных влияний, каждый рисуется