Афоризмы житейской мудрости

кие доводы не имеют для них значения, коль скоро до­воды эти идут вразрез с их интересами или с их тщесла­вием. Поэтому они настолько легко оскорбляются, оби­жаются или впадают в амбицию, что, говоря с ними в объективном тоне о чем бы то ни было, нельзя доста­точно уследить за собой, чтобы не сказать чего-нибудь имеющего, быть может, оскорбительное значение для дорогого и нежного «я», какое перед нами находится. Ибо одно только это «я» дорого им — больше ничего, и, в то время как их ум и чувство закрыты для того, что есть в чужой речи истинного и меткого или красивого, изысканного, они обнаруживают самую тончайшую чув­ствительность по отношению ко всему, что может хотя бы лишь самым отдаленным и косвенным путем задеть их мелкое тщеславие либо как-нибудь невыгодно отоз­ваться на их крайне драгоценном «я». Таким образом, в своей обидчивости они уподобляются маленьким соба­кам, которым так легко незаметно для себя наступить на лапы, чтобы потом выслушивать их визг; или их можно сравнить также с больным, покрытым ранами и болячка­ми, так что приходится самым осторожным образом из­бегать всякого возможного к нему прикосновения. У не­которых же дело доходит до того, что выказанный или, по крайней мере, недостаточно скрытый в разговоре с ними ум и рассудительность действуют на них как лич­ная обида, хотя они ее в этот момент еще утаивают; зато

потом, впоследствии, неопытный человек напрасно раз­мышляет и недоумевает над тем, чем это он мог навлечь на себя их злобу и ненависть. Но, с другой стороны, им столь же легко польстить и понравиться. Вот почему их мнение большей частью бывает подкуплено и представ­ляет собой просто решение в угоду их партии или клас­са, а не что-нибудь объективное и справедливое. Все это основано на том, что у них воля имеет огромное преоб­ладание над познанием и их ничтожный интеллект нахо­дится всецело на службе у воли, от которой не может ос­вободиться ни на мгновение.

При всяком вздоре, который, будучи сказан на публич­ном собрании либо в обществе или написан в литератур­ном произведении, находит себе благосклонный прием

или, во всяком случае, не встречает опровержения, не следует впадать в отчаяние и думать, будто так останется и впредь. Надо знать и утешаться мыслью, что потом и постепенно дело будет разобрано, освещено, обдума­но, взвешено, обсуждено и по большей части в заключе­ние получит себе правильную оценку: по прошествии срока, соответствующего трудности дела, почти все пой­мут в конце концов то, что для ясного ума было видно сразу. А пока что нужно, конечно, запастись терпением. Ибо человек с правильным взглядом в среде ослеплен­ных подобен тому, у кого часы идут верно и кто находит­ся в городе, где башенные часы все установлены непра­вильно. Он один знает истинное время. Но какой для него от этого прок? Все окружающие сообразуются с не­верными городскими часами, даже и те, кому известно, что только его часы отмечают истинное время.

к ним ласковости и предупредительности, которые де­лают их наглыми и невыносимыми, что и приводит к разрыву. В особенности же люди не могут выдержать мысли, что в них нуждаются: ее неразлучными спутни­ками бывают высокомерие и претенциозность. У неко­торых она возникает, до известной степени, в том уже случае, если мы с ними имеем дело, — быть может, если мы часто или в доверчивом тоне с ними разговариваем, они тотчас начнут воображать, что мы должны кое-что и снести от них, и попробуют раздвинуть границы, по­лагаемые вежливостью. Вот почему столь немногие го­дятся для сколько-нибудь близкого знакомства с ними, и надо особенно остерегаться того, чтобы не стать запа­нибрата с низменными натурами. Если же кто возымел мысль, что он для меня гораздо нужнее, чем я для него, то дело тотчас принимает в его уме такой оборот, как будто я что-нибудь у него украл: он будет стараться от­омстить мне и вернуть себе похищенное. Превосход- ство над окружающими приобретается исключительно тем, что мы ни в какой форме и ни в каком отношении не нуждаемся в других и показываем им это. На этом основании рекомендуется время от времени давать по­чувствовать каждому, будет ли это мужчина или женщи­на, что мы отлично можем обойтись без него: это укреп­ляет дружбу. По отношению к большинству людей не повредит даже, если мы иной раз подпустим немножко

пренебрежения к ним, — они от этого тем больше оце­нят нашу дружбу. «Chi non estima vien stimato»1, — гово­рит меткая итальянская пословица. Если же кто-то дей­ствительно для нас очень дорог, мы должны скрывать это от него, как будто бы это было преступление. Такой совет не особенно-то отраден, зато он верен. Даже со­бакам трудно не испортиться от больших ласк, не гово­ря уже о людях.

❖ Однако и такой человек может a posteriori, то есть из чужих наставлений и собственного опыта, увидеть наконец, чего надо ждать от людей в их целом, — имен­но что приблизительно5/6их в моральном или ин­теллектуальном отношении таковы, что кого не связы­вают с ними обстоятельства, тот делает лучше, если заранее их избегает и, насколько это возможно, оста­ется вне всякого с ними соприкосновения. И все-таки едва ли когда возникнет у него исчерпывающее поня­тие об их мелочности и ничтожестве; нет, все время, пока он живет, ему придется постоянно его расширять и пополнять, а между тем — очень и очень часто оши­баться в расчетах к своему ущербу. Да и тогда, когда он действительно примет к сведению полученные уроки, все-таки приведется ему временами, попав в общество еще незнакомых для него людей, удивляться тому, как, однако, все они по своим речам и лицам выглядят впол­не разумными, честными, чистосердечными, почтен­ными и добродетельными, притом, пожалуй, еще сооб­разительными и остроумными. Но это не должно вводить его в заблуждение: ведь все дело в том, что природа поступает не так, как плохие поэты, которые, изображая негодяев и дураков, делают это столь неук­люже и тенденциозно, что кажется, будто за каждой такой личностью стоит сам поэт, все время наводящий критику на ее образ мыслей и речи и восклицающий