Афоризмы житейской мудрости

начинает кружиться голова на той высоте, для которой он не создан, или когда он чувствует себя как бы мед­ным дукатом; тогда им овладевает страх перед разобла­чением и заслуженным унижением, особенно если он на челе мудрейших уже читает себе приговор потом­ства. Он подобен, следовательно, тому, кто владеет имуществом по подложному завещанию. Что касается подлиннейшей славы, славы посмертной, то ведь ее об­ладатель никогда ее не чувствует, а между тем его почи­тают счастливым. Счастье его, значит, состояло в са­мом факте больших достоинств, стяжавших ему славу, и в том, что ему привелось развить их, то есть что у не­го была возможность поступать так, как ему было свой­ственно, и заниматься тем, чем он занимался с охотой и любовью; ибо только при таких условиях создаются творения, приобретающие посмертную славу. Счастье его состояло, следовательно, в его великом сердце или же в богатстве ума, отпечаток которого в его созданиях привлекает восхищение грядущих веков, оно состояло в самих мыслях, продумать которые стало делом и на­слаждением благороднейших умов беспредельного бу­дущего. Итак, ценность посмертной славы заключается в том, чем ее заслуживают, и это — подлинная награда за заслугу. А пользовались ли, как это иногда бывает, стяжавшие ее творения славой также и у современни­ков, это зависело от случайных условий и не имело

дом замечу здесь также, что ставить кому-нибудь па­мятник при жизни — значит заявлять, что относитель­но него нельзя положиться на потомство. Если тем не менее некоторые доживают до славы, долженствую­щей перейти в потомство, то это редко случается рань­ше, чем в старости: конечно, у художников и поэтов встречаются исключения из этого правила, наиболее редки они у философов. Подтверждением этому слу­жат изображения людей, прославившихся своими тво­рениями, так как изображения эти большей частью из­готовляются лишь после приобретения знаменитости; обычно мы видим здесь седых стариков, особенно что касается философов. Впрочем, с эвдемонологической точки зрения так и должно быть. Сразу и слава и моло­дость — это слишком много для смертного. Жизнь наша настолько бедна, что ее блага должны быть распределе­ны экономно. У молодости много своего собственного богатства, которым она и может довольствоваться. Но в старости, когда умирают все наслаждения и утехи, подобно деревьям зимой, тогда как раз кстати распус­кается древо славы со своей настоящей вечной зеле­нью — ее можно сравнить также с зимними грушами, которые, созревая летом, идут в пищу зимой. На старо­сти нет более прекрасного утешения, чем сознание, что мы всю силу своей юности воплотили в творениях, не стареющих вместе с нами.

❖ Если бы мы пожелали еще ближе рассмотреть те пу­ти, которыми достигается слава в науках, в этой наибо­лее близкой нам области, то здесь можно было бы вы­ставить следующее правило. Отмечаемое такой славой интеллектуальное превосходство всегда заявляет о себе новой комбинацией каких-либо данных. Данные эти могут быть весьма различного сорта, но приобретаемая их сочетанием слава бывает тем значительнее и шире, чем в большей степени они сами общеизвестны и всем доступны. Если, например, данные заключаются в ка­ких-нибудь числах либо кривых, или же в каком-нибудь отдельном физическом, зоологическом, ботаническом либо анатомическом факте, или в каких-либо искажен­ных местах у древних авторов, или в надписях полуис­тертых либо таких, алфавит которых нам неведом, или в темных пунктах истории, то приобретаемая их пра­вильным сочетанием слава пойдет немногим далее, чем простирается знакомство с самими данными, то есть будет ограничена скромным числом людей, большей частью живущих уединенно и завистливых к славе в сфере их специальности. Если же данные таковы, что их знает весь человеческий род, если это, например, су­щественные, общие для всех свойства человеческого ума либо чувства, или силы природы, вся деятельность которых постоянно у нас на глазах, или вообще всем известные естественные процессы, то, пролив на них