Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Античная поэзия в России. XVIII - первая половина XIX века. Очерки
.pdf
I. СТАТЬИ
61
кабристского республиканизма. «Афинская звезда» его светила теперь
туманным, неясным светом, догорала и меркла…
6
Теперь Гнедич мечтал уехать из Петербурга, климат которого действовал на него губительно: у него развивалась чахотка. Однако в столице его держала необходимость подготовки полного издания перевода
«Илиады», который, наконец, после двадцати лет труда, был им завершен. «Илиада Гомера, переведенная Н. Гнедичем» печаталась в типографии Академии наук. Издание шло медленно. Стремясь ускорить дело,
Гнедич писал секретарю Российской академии П. И. Соколову: «Принужденный расстроенным здоровьем расстаться с Петербургом, должен
127
сказать Вам, что я остаюсь в нем не более году…»
Болезнь вынуждала
Гнедича покинуть Петербург, но вся его жизнь, все дружеские связи и
даже воспоминания привязывали его к нему.
Гнедич рассчитывал напечатать перевод без рассмотрения его в
цензуре. По его просьбе Оленин писал об этом министру народного просвещения и духовных дел А. Н. Голицыну, и тот как будто бы был согласен с тем, что «Омира мудрено ценсуровать». Оленин в ответ прибавлял
еще, что «старика Омира, как одного из нравственных поэтов древности,
можно безопасно печатать без цензуры, ибо странно было бы ценсировать то, что печатается 400 лет сряду на всех языках и во всей Европе,
даже и в Папских владениях, — без цензуры!..»
128
Тем не менее, «Илиада»
все же была рассмотрена Санкт-Петербургским цензурным комитетом и
даже… не была запрещена. Между тем время уходило и на это. Уже после
того, как книга была отпечатана, цензура все еще не давала своего письменного разрешения. «…Меня удивляет, — писал Гнедич все тому же
П. И. Соколову, — что Цензура до сих пор не дает письменного разрешения. Вам известно, что две недели уже как напечатана книга. И Цензура
хочет похищать у меня время?»
129
Но у цензуры, видимо, был свой резон. Должно быть, она чувствовала, что перевод Гнедича был невидимыми нитями связан с эпохой
декабристского движения. Отчетливо настороженное отношение к
127
ИРЛИ. 13812. Л. 1.
128
Георгиевский Г. П. А. Н.Оленин и Н. И. Гнедич // Сборник Отделения русского язы-
ка и словесности Академии наук. Пг., 1915. Т. 91. С. 133, 135.
129
ИРЛИ. 13812. Л. 3.
62
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
Гнедичу проявилось в цензурной истории сборника «Стихотворений»
поэта, изданного им самим в 1832 году. «Дары небогатые строго-скупой
моей музы» – так сам Гнедич назвал свои произведения в открывающей
сборник пьесе «К моим стихам». Поэту, ранее с успехом издававшему Батюшкова, Жуковского, Пушкина, пришлось собрать свои творения лишь
на исходе жизни. Сыграли ли свою роль всеобщая известность и литературный авторитет Гнедича или же он в какой-то степени использовал
свои связи, но так или иначе сборник благополучно прошел цензуру. Однако когда через много лет после смерти Гнедича, в 1852 году, племянник
и наследник его П. Д. Бужинский поднял вопрос о переиздании этого
сборника, неожиданно возникли затруднения.
В своем докладе по делу «о дозволении г. Бужинскому на второе издание стихотворений покойного Н. И. Гнедича» цензор А. Крылов писал:
«Стихотворения Гнедича высказывают во многих местах какое-то щегольство такими идеями, которых нельзя осуждать только в применении
не к нашему положению и не к нашим понятиям, а по другому порядку
вещей, другому времени и другим местностям. Автор сих стихотворений был эллинист, напитанный духом классических творений греческой литературы; потому ж, естественно, и в собственные произведения
с особенною любовью и увлечением переносил такие идеи, которыми
свойственно было дорожить и восхищаться древним грекам, выше всего
ценившим республиканские добродетели. Таким образом, он весьма часто увлекался к прославлению вольности и свободы, выражая сочувствие
к ним в местах очень многих… и называя даже иногда свободу — свя-
тою…называл Гомера пророком… О греческих царях и греческих тиранах выражался с особою жестокостию, озлоблением… и в уста “Перуанца”,
проклинающего испанское порабощение (в стихотворении «Перуанец к
испанцу». — С. К.), вложил такие слова, в которых заключается собствен-
но хула на бога христианского…» Особенно «неуместными» показались
цензору два стихотворения. В «Эпиграмме»:
Помещик Балабан,
Благочестивый муж, Христу из угожденья,
Для нищих на селе построил Дом Призренья,
И нищих для него наделал из крестьян, —
по справедливому суждению цензора, «заключается острота над помещиком, разорившим своих крестьян благотворительными учреждениями». В
стихотворении же «К кающейся грешнице», обращенном, кстати говоря, к
I. СТАТЬИ
63
адресату нескольких любовных стихотворений Пушкина А. А. Олениной,
«неуместной» показалась «шутка над покаянием девицы, которой автор
дает следующий совет:
Грешите каждый день, не каясь иерею,
Веселостью ума, любезностью своею;
И будьте по своим пленительным грехам
Вы первой грешницей меж петербургских дам.
В конце концов сборник был разрешен лишь решением товарища
министра народного просвещения А. С. Норова, который сам был неплохим поэтом. Впрочем, два особо отмеченные цензором стихотворения во втором издании сборника были исключены. На большие купюры
цензура не пошла, вероятно, приняв во внимание соображение А. Крылова: «В рукописи, вновь поступившей в цензуру, большая, по крайней
мере, часть указанных мест должна была бы подвергнуться исключению
на основании ценсурных правил. Но в книге, представленной к новому изданию по смерти автора, выпуск сих мест больше всего делает их
заметными».
130
Выход «Стихотворений» Гнедича стал его лебединой песнью. Большинство из вошедших в них пьес создавались задолго до 1832 года. В
прошлое уходила и та литературная среда, с которой была связана его
лирика. Это хорошо почувствовал и выразил один из старинных знакомцев Гнедича, некогда сам переводивший древних поэтов, а теперь сменивший литературные занятия на портфель министра юстиции, Д. В. Дашков.
Получив от Гнедича в подарок его «Стихотворения», 6 ноября 1821 года
Дашков писал ему: «Буду с удовольствием перечитывать то, что с удовольствием читал в счастливые дни молодости. Я всегда любил введенный новыми поэтами обычай ставить при каждой пиесе время, когда она
была написана. Давно минувшее оживает в воображении не только для
самого сочинителя, но и для тех, кои его знали и делили с ним время.
Но где многие из тогдашних друзей-товарищей? Где Батюшков, который
свел меня с Вами, который, бывало, бежал сообщить мне всякое новое
Ваше стихотворение?..»
131
Через три месяца после того, как были написаны эти строки, 6 февраля 1833 года, Оленин, Крылов, Жуковский, Пушкин вынесли тело Гнедича
130
РГИА. Ф. 777. Оп. 2. № 72, 73. В пересказе частично приводилось в «Русской стари-
не» (1904. Т. 117. Кн. 1. С. 208).
131
ГПБ. Ф. 197. Оп. 1. № 42. Л. 3.
64
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
из его последней квартиры в доме Оливье на Пантелеймоновской улице
(ныне ул. Пестеля, 5), где поэт жил после ухода со службы в публичной
библиотеке. Проводив Гнедича в последний путь, друзья похоронили его
на кладбище Александро-Невского монастыря. А меньше чем через два
года над могилой поэта был установлен памятник. Это гранитный монумент, стоящий на четырех ступенях Путиловского камня. На мраморном
медальоне изображен портрет Гнедича, выполненный под руководством
известного скульптора С. И. Гальберга. Над медальоном надпись:
Гнедичу,
обогатившему
Русскую словесность
переводом Омира.
А под ним стих из этого перевода:
Речи из уст его вещих сладчайшие меда лилися.
От друзей и почитателей
Эпитафией Гнедичу стали выбранные из «русской Илиады» Жуковским слова Гомера об ахейском мудреце Несторе. Сам же памятник действительно поставлен на средства друзей — Олениных, Крылова, Дашкова, Жуковского, Пушкина и других.
Интересно, что в наброске этого памятника, счастливо до нас дошедшем, была одна деталь, в самом памятнике не исполненная: чьейто рукой набросанный профиль женщины.
132
И если вглядеться, можно
узнать ее — это Екатерина Семенова…
132
ГПБ. Ф. 777. № 1555. Л. 8.
«КОНЕЦ ЗОЛОТОГО ВЕКА»
(Поэтическая эстетика А. А. Дельвига)
уществует, по-видимому, какая-то закономерность в том, что
С
поэты романтической эпохи в России много и самым серьезным
образом занимались эстетикой и литературной критикой. Карамзин,
Жуковский, Батюшков, Гнедич, Вяземский, Пушкин, Кюхельбекер — словом, почти все значительные поэты того времени, за редким исключением. И не только поэты, но и прозаики: А. А. Бестужев, О. М. Сомов, В. Ф.
Одо ев ский… Конечно, отчасти это было связано с определенной свободой в области журнально-издательского дела: ничто не мешало писателю сделаться издателем журнала, альманаха или газеты, а это нередко
влекло за собой и обращение к критике, непременному разделу всякого
периодического издания. Но была здесь, видимо, и другая, внутренняя
причина. Литературная критика в пушкинскую эпоху еще не выделилась
в отдельную область, не отделилась от литературы. Профессиональной
критики в России, по существу, еще не было. «Где наши Аддис.<оны>,
Лаг.<арпы>, Шлегели, Сисмонди? Что мы разобрали? Чьи литературные
мнения сделались народными, на чьи критики можем мы сослаться, опереться?» (XI, 26), — вопрошал Пушкин в 1825 году в преддверии появления Ивана Киреевского, Надеждина, Белинского.
«Критик (я разумею здесь настоящего, призванного критика, а таковых было немного), — напишет позднее Аполлон Григорьев, — есть
половина художника, может быть, даже в своем роде художник, но у которого судящая, анализирующая сила перевешивает силу творящую».
В пушкинскую эпоху, когда критиков как таковых в России еще не существовало, это соответствие оборачивалось другой своей стороной: художник тоже критик или, по крайней мере, может, а то и должен быть им;
писатель не только творит, но и может дать себе отчет в том, как он это делает, и тем самым постигнуть общие законы художественного творчества.
«Я не поэт и не должен судить о произведениях искусства»,
134
— эти слова
133
133
Аполлон Григорьев. Соч.: В 2 т. М., 1990. С. 21.
134
Эртель В. Выписка из бумаг дяди Александра // Русский альманах на 1832 и 1933
годы, изданный В. Эртелем и А. Глебовым. СПб., 1832. С. 291.
66
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
героя автобиографической повести В. А. Эртеля, двоюродного брата Баратынского и друга Дельвига, очень характерны для представлений того
времени. Они, естественным образом, предполагают, в частности, и то,
что судить о произведениях искусства есть дело именно поэта. Это-то
представление и заставляло поэтов пушкинской эпохи то и дело становиться критиками.
Помноженное на просветительское убеждение в том, что мнения
правят миром, оно принимало иногда характер целой программы, которую, например, Пушкин однажды сформулировал в диалогическом
наброске «Разговор о критике»: «Если бы все писатели, заслуживающие
уважение и доверенность публики, взяли на себя труд управлять общим
мнением, то вскоре критика сделалась бы не тем, чем она есть. Не любопытно ли было бы, например, читать мнение Гнедича о романтизме
или Крылова об нынешней элегической поэзии? Не приятно ли было бы
видеть Пушкина, разбирающего трагедию Хомякова? Эти господа в короткой связи между собою и, вероятно, друг другу передают взаимные
замечания о новых произведениях. Зачем не сделать и нас участниками
в их критических беседах?» (XI, 90).
В смысле изложенных выше представлений Антон Антонович Дельвиг был вполне сыном своего времени: склонность к тому, чтобы судить
о произведениях искусства, проявилась у него почти одновременно с
поэтическим талантом. Будучи же вдобавок ближайшим другом и сподвижником Пушкина, Дельвиг активно включился в намеченную Пушкиным программу создания в России «истинной критики» силами самих
писателей. Глубоко поэтическая личность, он оставил своеобразное и
до сих пор по-настоящему не оцененное критическое наследие, которое
позволяет по-новому взглянуть и на «Феокритовы нежные розы», возрощенные им на русских снегах (III, 157).
1
«Изящные науки составляли постоянный предмет занятий барона
Дельвига. Оставив место воспитания своего в 1817 г., он предался им
со всем жаром юной души и не изменил до самой смерти. Не было ни
одной отрасли познаний, прикосновенных к изящным наукам, которой
бы он не почитал для себя необходимою. История народов и философии,
художеств и древностей столько же обращала на себя его внимание, как
и всякая новая теория литературы. Что касается до самых произведений
I. СТАТЬИ
67
великих писателей, он, во время чтения своего, изучал их с такою любовию, с какою истинный художник рассматривает творение бессмертного
предшественника».
135
Так писал о Дельвиге П. А. Плетнев в его некрологе, и это нисколько не было с его стороны обычным славословием в
адрес умершего друга. Вопросы эстетики и литературной критики постоянно находились в сфере интересов поэта, широко занимавшегося
также издательской деятельностью, активно участвовавшего в литературной борьбе эпохи. И в последний год жизни Дельвига это нашло свое
непосредственное выражение в более чем полусотне его рецензий и заметок, написанных для «Литературной газеты».
Однако дебют Дельвига в области литературной критики состоялся намного раньше. Его первая критическая заметка «Известность
российской словесности», написанная в форме письма к издателю
журнала «Российский музеум» В. В. Измайлову, вышла в свет еще в
1815 году, когда Дельвиг учился в Царскосельском Лицее. Именно в
Лицее определились эстетические представления и литературные
пристрастия Дельвига, многим из которых он остался верен до конца
жизни.
Едва ли не главным из них стал рано оформившийся эстетический
патриотизм Дельвига. Основы его, по всей видимости, были заложены
еще в семье и в обстоятельствах его появления на свет. Дельвиг родился
в Москве, в самом сердце России, причем, как вспоминал Плетнев, он
и Пушкин «всегда гордились этим преимуществом, утверждая, что тот
из русских, кто не родился в Москве, не может быть судьею ни по части
хорошего выговора на русском языке, ни по части выбора истинно русских выражений».
136
Более того, детские годы Дельвига прошли на территории Московского Кремля, так как отец его, плац-адъютант, а с 1806
года плац-майор, в Москве занимал квартиру в Кремле в комендантском
доме. Выходец из дворян Эстляндской губернии, Антон Дельвиг-отец
был убежденным русофилом: сам он еще до рождения старшего сына
перешел в православие, в доме Дельвигов говорили только по-русски.
Принадлежа по отцу к старинному германскому рыцарскому роду, Дельвиг сам предпочитал возводить свой род к известному хронисту Х столетия Витекинду.
137
По матери же Дельвиг был русским: Любовь Мат-
веевна Дельвиг была дочерью статского советника Матвея Андреевича
135
Плетнев П. А. Сочинения и переписка. Пб., 1885. Т. 1. С. 213. Впервые: Литератур-
ная газета. 1831. № 4. 16 января. С. 31.
136
Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым. М., 1885. Т. 3. С. 399.
137
См.: Гаевский В. П. Дельвиг // Современник. 1853. № 2. Отд. 3. С. 46.
68
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
Красильникова, снискавшего скромную известность своими литературными переводами, и внучкой астронома и геодезиста при Академии наук
во времена Ломоносова.
Отечественная война 1812 года вызвала к жизни литературный патриотизм Дельвига. Именно ей были посвящены первые стихи поэта, а
первое напечатанное им стихотворение называлось «На взятие Парижа»
и появилось в «Вестнике Европы» за 1814 год за подписью: «Русский».
Военные успехи порождали надежды и на успехи в словесности. Эту
расхожую в то время идею Дельвиг отчетливо высказал в своей первой
литературно-критической заметке: «Кто не подумает с удовольствием,
что, может быть, за веком, прославленным нашим громким оружием,
последует золотой век российской словесности?..» Показательно и само
заглавие этой первой литературно-критической работы Дельвига, речь
в которой идет о постепенном распространении переводов русских писателей на иностранные языки: «Известность российской словесности»
138
(1815).
В связи со всем этим становятся понятными отзывы о Дельвиге лицейских профессоров. На фоне общего равнодушия к лицейским лекциям
было заметно его увлечение русской литературой. Инспектор М. С. Пилецкий все время выговаривал Дельвигу за чтение «разных русских книг
без надлежащего выбора».
139
Ставший в 1816 г. новым директором Лицея
Е. А. Энгельгардт отмечал у него «какое-то воинствующее отстаивание
красот русской литературы» и «жадность, с какой он без выбора глотает
книги, которые раздобывает всякими путями и большей частью тайно
читает в классе». «Из русской литературы, — безоговорочно признавал
Энгельгардт, — он, пожалуй, самый образованный».
140
И это во всем первом выпуске, в котором, помимо Дельвига, были Пушкин, Кюхельбекер,
Илличевский…
В год основания Лицея вышли из печати последние тома «Собрания
русских стихотворений», составленного В. А. Жуковским «из лучших
стихотворцев российских». Эти объемистые тома Дельвиг, по свидетельству Пушкина, «знал почти наизусть». Между прочим, главным образом
138
Дельвиг А. А. Соч. Сост., вступ. статья, комментарии В. Э. Вацуро. Л., 1986. С. 214–
215. Далее ссылки на стихотворения, статьи и письма Дельвига, за исключением особо
оговоренных случаев, даются в тексте по этому изданию с указанием страницы арабской
цифрой в скобках.
139
Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по императорскому Царскосельскому Лицею.
СПб., 1912. Т. 2. С. 285.
140
Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1899. 2-е изд.
С. 56.
I. СТАТЬИ
69
Жуковский, а не непосредственно кто-либо из немецких поэтов, был, повидимому, «виновником» и интереса Дельвига к немецкой поэзии. «И я,
вероятно, обязан только Жуковскому, — отзывался о Дельвиге Энгельгардт, — тем, что он с некоторого времени прилагает известное старание
к изучению немецкого языка».
141
Лицейский товарищ Дельвига поэт Алексей Илличевский писал,
что в Лицее он развивался дорогой, «которой держались в свое время Анакреоны, Горации, а в новейшие годы — Шиллеры, Рамлеры, их
верные подражатели и последователи». «Я хочу сказать, — пояснял Илличевский, — что он писал в древнем тоне и древним размером…»
142
Действительно, интерес к немецким поэтам определялся также и увлечением Дельвига античностью, в художественном воплощении которой
последним удалось сказать новое слово. Пушкин вспоминал о Дельвигелицеисте: «Клопштока, Шиллера и Гельти прочел он с одним из своих товарищей, живым лексиконом и вдохновенным комментарием» (XI, 273).
Здесь имеется в виду Кюхельбекер, для которого до его поступления в
Лицей немецкий был родным языком. Примерно тот же набор имен находим и в относящемся к более позднему времени письме Кюхельбекера.
Рассказывая Дельвигу в письме из Германии, как ему довелось вместе с
молодыми немецкими художниками перечитывать Бюргера, Шиллера и
Гельти, Кюхельбекер пишет: «Эти вечера, милый Дельвиг, меня всякий
раз переносят в родной Лицей, в наш фехтовальный зал, где мы с тобой
читали тех же самых поэтов и нередко с непонятным каким-то трепетом
углублялись в те таинства красоты и гармонии, страстей и страдания,
наслаждения и чувствительности».
143
Однако и это глубокое изучение немецкой поэзии парадоксальным
образом было связано с поисками русской литературой национальной
самобытности, или, как тогда говорили, ее «народности». Дело здесь в
том, что «поэты, которых читали Дельвиг и Кюхельбекер — Клопшток
и его ученики и последователи, принадлежавшие, как Гельти и Кладиус, к “геттингенскому поэтическому союзу” или родственные ему, как
Бюргер, — были как раз борцами за национальное искусство и бунтарями против классических норм. <…> Одной из особенностей их творчества было обращение к античности, в частности к античной метрике,
как к средству избежать нивелирующей, вненациональной классической
141
Там же.
142
Там же. С. 68.
143
Письмо В. К. Кюхельбекера к А. А. Дельвигу и П. Н. Фуссу. Цит. по: Грот Я.К. Пуш-
кинский лицей (1811–1817). Бумаги 1-го курса, собранные Я. К. Гротом. СПб., 1911. С.68.
70
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
традиции, которую связывали прежде всего с влиянием французской
поэзии».
144
Тем не менее, даже и к этой немецкой поэзии Дельвиг с самого начала относился избирательно. Так, например, Кюхельбекер особенно восхищался мистической поэмой Клопштока «Мессиада». Дельвиг же, как
впоследствии вспоминал Пушкин, «не любил поэзии мистической. Он
говаривал: “Чем ближе к небу, тем холоднее”» (XII, 159). Возможно, эта
самостоятельность в оценке литературных явлений, а также врожденная деликатность, с которой он их выражал, предопределили его авторитет в глазах «лицейских». В рукописных лицейских журналах «Неопытное перо» и «Лицейский мудрец» ему была доверена роль «цензора». В
функции «цензора», разумеется, входило рассмотрение произведений с
точки зрения не их «благонамеренности», а хорошего вкуса. Фактически
это означало, что Дельвиг исполнял роль редактора и рецензента. Так,
уже в Лицее получили развитие те его качества, которым суждено будет
получить замечательное применение в зрелые годы.
«Любимейшие разговоры его, — вспоминал С. Д. Комовский о
Пушкине, — были о литературе и об авторах, особенно с теми из товарищей, кои тоже писали стихи, как, например, барон Дельвиг, Илличевский, Кюхельбекер…»
145
В свете этого свидетельства можно представить
себе и смысл собственных слов Пушкина о Дельвиге: «Дельвиг никогда
не вмешивался в игры, требовавшие проворства и силы; он предпочитал прогулки по аллеям Царского Села и разговоры с товарищами, коих
умственные склонности сходствовали с его собственными» (XI, 273).
Очевидно, что эти разговоры также были преимущественно «о литературе и об авторах». Здесь, «в садах Лицея», была заложена основа того
«союза поэтов», который определил многие последующие литературнополемические выступления Дельвига.
Литература, поэзия были единственными областями, в которых
медлительный Дельвиг, создавший себе наполовину легендарную, а наполовину все же и вполне соответствующую действительности репутацию безмятежного ленивца, вдруг преображался. В нем просыпались
энергия и предприимчивость, которые позволяли ему не только самому быть первопроходцем в некоторых литературных начинаниях, но и
оказывать поддержку своим друзьям-поэтам. Так, например, Дельвиг не
только одним из первых в Лицее (сразу вслед за Кюхельбекером) высту-
144
Вацуро В. Э. А. А. Дельвиг-литератор // А. А. Дельвиг. Соч. Л., 1986. С. 5–6.
145
Комовский С. Д. Воспоминания о детстве Пушкина // А. С. Пушкин в воспоминани-
ях современников: В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 62.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]