Античная поэзия в России. XVIII - первая половина XIX века. Очерки

В пись­ме к Баратынскому Дельвиг отозвался об этом замечании как о попытке учить его давно и всем известному: «Он (Шевырев. — С. К.) еще азбуке не учился, когда я знал, что роман, повесть, Геснерова идиллия, несмо­тря на форму, суть произведения поэзии» (с. 330). Проза и поэзия в пуш­кинскую эпоху действительно означали прежде всего не стихотворную или прозаическую форму, а особое качество произведений, по которо­му их следовало бы отнести к области поэтического или прозаического. В представлении Дельвига «поэтичность», по-видимому, должна была присутствовать и в критической рецензии.

Но по­настоящему поэтическая критика возрождается в конце XIX – начале XX в., когда снова появляется жанр короткой рецензии, в которой слово обладает особой эстетической значимостью.

Стремление к использо­ванию приемов художественного творчества и в критике, свойственное романтической эстетике, характерно также и для символизма, — и, по­видимому, вообще для так называемых «вторичных» стилей, в то время как «первичные» (классицизм, реализм) развивают по преимуществу ме­нее украшенную и более аналитическую эстетику.

Говоря о «тенденции к поэтизации непоэтических жанров», Д. Е. Максимов полагал, что она «была известна в России задолго до возникновения русского символизма».

При этом в качестве примера исследователь называл литературно-критические сочинения Гоголя и Бестужева-Марлинского, но, чувствуя, что они в этом плане не так показа­тельны, делал вывод о преимущественном развитии этой тенденции в за­падноевропейской критике. Между тем тенденция к поэтизации непоэти­ческих жанров отчетливо проявилась и в России, и, может быть, наиболее ярко именно у Дельвига, а также в рецензиях и литературных портретах Пушкина. Разумеется, у них были свои предшественники и прежде всего, как и во всем, Карамзин, Жуковский и Батюшков, но в раннем романтизме, еще сильно связанном с классицистическим рационализмом и нормати­визмом, черты поэтизации критики выражены гораздо слабее.

душе»

— и свидетельство Вяземского: «Дельвиг говаривал с благород­ною гордостию: “Могу написать глупость, но прозаического стиха ни­когда не напишу”».

заостренностью, это дельвиговское признание обнаруживает убежден­ность поэта в первостепенном значении преображающей, одухотворяю­щей силы поэтического.

Пушкин вспоминал, что Дельвиг «уморительно сердился» на К. Ф. Ры­леева за его известную стихотворную формулу: «Я не поэт, а гражданин». Впрочем, собственная позиция Пушкина по этому вопросу, как явствует из воспоминаний П. А. Вяземского, опять-таки близка к дельвиговской: «…Если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом; если же хочет просто гражданствовать, то пиши прозою». Пушкин сам был автором многих вольнолюбивых стихотворений, но для него они было не «гражданствованием», а гражданской поэзией, т. е. тем же «непри­нужденным упоеньем». В словах же Рылеева центр тяжести творчества с поэзии переносился именно на «гражданствование», т. е. поэзия провоз-

Тем не менее, не впадал ли сам Дельвиг в своем справедливом кри­тицизме по отношению к эстетическим позициям декабристов в другую крайность? Если эта крайность отчасти и была свойственна Дельвигу в 1825 году, если хотя бы в малой мере она наложила отпечаток на его по­эзию того времени, то применительно к Дельвигу последних лет жизни, очевидно, говорить о ней было бы несправедливо. Впрочем, если совер­шенно довериться, например, мемуарам А. И. Дельвига, то политическая благонамеренность Дельвига, сменившая его радикальные умонастрое­ния в середине 1820-х годов, т. е. еще до восстания декабристов (со мно­гими из которых он был близок, но с которыми его развели прежде всего эстетические разногласия и соперничество на издательском поприще), от­нюдь не уменьшилась к 1830 году. Однако издание «Литературной газеты» втягивало Дельвига в литературную полемику и общественную борьбу. И тем самым парадоксальным образом делало его — хотя бы отчасти и по­прежнему без тех крайностей, которые вызывали у него неприятие, — на­следником тех самых декабристских традиций, которые, казалось бы, были ему совершенно чужды.

Так, литературное наследие Дельвига лишний раз подтверждает справедливость утверждения о том, что «критическая деятельность как бы дополняет художественные искания. Так что подчас видение мира писателем может быть по-настоящему понято лишь при со­отнесении его художественных и критических произведений».