Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Античная поэзия в России. XVIII - первая половина XIX века. Очерки
.pdf
I. СТАТЬИ
131
В интерпретации Ю. М. Лотмана начальные строки VI строфы характеризуют Онегина прямо противоположным образом по сравнению
с идущими за ними:
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из «Энеиды» два стиха.
Для всего этого, напротив, особых познаний в латыни не требуется.
На самом деле никакого противоречия у Пушкина, разумеется, нет.
Оно возникает лишь благодаря не совсем верному истолкованию текста исследователем. Ср. другое его суждение: «Онегин, учившийся под
руководством аббата-католика, конечно, должен был бы при минимальном усердии основательно усвоить латынь».
272
Однако разве возможно
«основательно усвоить» латынь при минимальном усердии? Тем не менее, все становится на свое место, как только мы вспомним, что «Monsieur l’Abbé» «учил его всему шутя» (VI, 6).
В действительности под «эпигрáфами» имеются в виду попросту
наиболее известные римские изречения, включавшиеся в учебники латинского языка и часто выставлявшиеся в качестве эпиграфов к литературным и ученым сочинениям. И умение «разбирать» такие «эпигрáфы»
вполне соответствует умению «поставить vale» в конце письма, поверхностному представлению о Ювенале и тому, что Онегин помнил, «хоть
не без греха», т. е. неточно, пару строк из «Энеиды» Вергилия, отрывки
из которой разбирали в начальных курсах латинского языка.
Аналогичное заблуждение владеет Ю. М. Лотманом относительно
познаний в латинском языке самого Пушкина: «Знание латинского языка
было распространено среди декабристов. Пушкин “хорошо учился латинскому языку в Лицее” (Покровский М. М. Пушкин и античность // Временник, 45. С. 28) и позже читал в подлиннике даже сравнительно малоизвестных латинских авторов (Амусин И. Д. Пушкин и Тацит // Временник,
6. С. 160–180)».
273
Как представляется, исследователь чересчур доверился представлениям на этот счет филологов-классиков, которые нередко
испытывают стремление преувеличить знание Пушкиным латинского
языка, чтобы обосновать тем самым его прямое знакомство с теми
или иными произведениями древнеримской литературы в оригинале.
272
Там же.
273
Там же.
132
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
Между тем, как показали многочисленные исследования, в том числе и
мои собственные,
274
в действительности, как правило, Пушкин обращал-
ся к ним через посредство французских переводов.
2. «И лишь посредственность одна…»
(Пушкин и традиция русского горацианства)
Интересующий нас стих — предпоследняя строка IX строфы вось-
мой главы романа:
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что очень часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
(VI, 169)
Строфа эта, как констатировал Ю. М. Лотман, «диалогически противопоставлена предшествующей. Мнение, высказанное в строфе VIII,
приписывается “самолюбивой ничтожности”, что знаменует резкий перелом в отношении автора к Онегину». Вместе со строфами с VIII по
XII включительно она составляет развернутое размышление о характере
Онегина, представленном «в столкновении различных, взаимопротиворечащих точек зрения, из которых ни одна в отдельности не может быть
отождествлена с авторской».
275
Предметом нашего внимания в этих строфах является в первую очередь слово «посредственность», а также трансформации, происходящие
них и в романе в целом с культом умеренности, «золотой середины», ко-
274
Кибальник С. А . 1) Русская антологическая поэзия первой трети XIX века. Л., 1990.
С. 167–246; 2) Художественная философия Пушкина. СПб., 1998. С. 55–60.
275
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 713.
I. СТАТЬИ
133
торый в русском поэтическом горацианстве начала XIX века неизменно
фигурировал в качестве составного элемента внутренней свободы человека.
Слово «посредственность» в языке Пушкина означает не «дурное»,
«жалкое», «серое», как в современном русском языке, а «нечто зауряд-
ное, посредственное» (в смысле «среднее», «срединное». — С. К.), «заурядный, ничем не выделяющийся человек». Вполне убеждают нас в этом
другие примеры употребления этого слова Пушкиным: «ныне решился я
исправить свои погрешности, начиная с моих стих<ов>, большая часть
оных ниже посредствен<ости>» (XIII, 115); «Большая часть из них исчезла, не оставя по себе следов; двое сделались известны: один на чреде
заметной обнаружил совершенное бессилие и несчастную посредственность» (XII, 30).
276
Также и в приведенных стихах «Евгения Онегина»
«посредственность» — это заурядное, нечто среднее, располагающееся
между крайностями: «неосторожностью пылких душ» и «самолюбивой
ничтожностью».
Слово «посредственность» в поэтическом языке пушкинской эпохи имело устойчивый ассоциативный оттенок, связанный с частым употреблением его с эпитетом «златая» в качестве эквивалента “aurea mediocritas”. Именно так чаще всего переводили это знаменитое выражение
Горация из оды к Лицинию Мурене (Lib. II, carm. 10), пользовавшейся
необыкновенной популярностью в пушкинскую эпоху.
277
О «златой посредственности» как жизненном идеале умеренности неоднократно писали русские поэты в дружеских посланиях 1810-х годов:
Природа-мать издавна
Поэтам избрала
Тропинку здесь простую,
Посредственность златую
В подруги им дала.
278
С развитием романтизма в русской литературе выражения «посредственность», «златая посредственность» начинают употребляться в
сниженном значении, приобретают иронический смысл. Так, например,
276
Словарь языка Пушкина: В 4 т. М., 2000. Т. 3. С. 615.
277
Только в первую треть XIX века эта ода была переведена почти два десятка раз.
См.: Античная поэзия в русских переводах XVIII–XX веков. Библиографический указатель.
Составитель Е. В. Свиясов. СПб., 1998. С. 287–288.
278
Вяземский П. А. К Батюшкову (Мой милый, мой поэт… — 1816). Цит. по: Вязем-
ский П. А. Стихотворения. М., 1982. Т. 1. С. 73–77.
134
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
В. К. Кюхельбекер критиковал элегию именно за ее «горацианские» свойства: «Элегия почти никогда не окрыляется, не ликует: она должна быть
тиха, плавна, обдуманна; должна, говорю, ибо кто слишком восторженно
радуется собственному счастию — смешон; печаль же неистовая не есть
поэзия, а бешенство. Удел Элегии умеренность, посредственность (Горациева aurea mediocritas)».
279
Любопытно, что выпад Кюхельбекера против элегии, а заодно и против Горация парировал Пушкин. Имея в виду следующие слова Кюхельбекера о Горации: «он почти никогда не был поэтом истинно восторжен-
ным. — А как прикажете назвать стихотворца, когда он чужд истинного
вдохновения?»
восторгом».
280
— Пушкин заметил: «Критик смешивает вдохновение с
281
Впрочем, это не помешало самому Пушкину иронически
употребить выражение «златая посредстенность» в наброске статьи о
«Бале» Баратынского (1828): «[Зачем] лишать златую посредственность
невинных удовольствий [доставляемых] журнальным торжеством» (XI,
74).
Развитие в русском языке современного значения слова «посредственность» позднее обыграл П. А. Вяземский, столкнув его со старым
употреблением в стихотворении, которое так им и озаглавлено — «Золотая посредственность» (1859):
Мудрец Гораций воспевал
Свою посредственность златую:
Он в ней и мудрость полагал
И к счастию стезю прямую.
С тех пор наш изменился свет,
И как сознаться в том не больно:
Златой посредственности нет,
Людей посредственных довольно.
282
Пушкин не случайно противопоставляет в «Онегине» «посредственности» и «самолюбивой ничтожности» «неосторожность пылких душ».
Культивируя «златую посредственность», русское поэтическое горацианство предупреждало о пагубных крайностях:
279
Кюхельбекер В. К. О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее
десятилетие // Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 454.
280
Кюхельбекер В. К. Разговор с Ф. В. Булгариным // Там же. С. 463.
281
Пушкин А. С. Возражения на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине» (XI, 41).
282
Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб., 1887. Т. IX. С. 336.
I. СТАТЬИ
Грозней дыханье бурь для исполинской ели,
И башни гордые с отвесной высоты
Тяжеле рушатся. Громам нет ближе цели,
Чем горные хребты.
135
Пушкинская ремарка в строфе X: «Кто черни светской не чуждался…» — находится в смысловом поле наивной социологии русского поэтического горацианства:
Ходяй срединою златою,
Не дружен смерди с чернотою,
Ниже завистный мещет взгляд
На велелепие палат.
283
Все эти сопоставления позволяют лучше осознать связь пушкинского словоупотребления с традицией русского горацианства. В то же время
они дают нам возможность внести некоторые общие коррективы в истолкование строф VIII–XII Ю. М. Лотманом.
Исследователь справедливо подчеркивал важность для их понимания общего контекста всего этого фрагмента: «Строфа IX утверждает
превосходство “пылких душ” над “самолюбивой ничтожностью”, строфа
X — спасительность общих путей в жизни, XI — невозможность идти
этими “общими путями” “вслед за чинною толпою”, а XII — право на разрыв с обществом. Облик “общих путей” как бы двоится, колеблясь между
здоровой прозой жизни и пошлой рутиной, а бунт против них соответственно то приобретает черты романтического эгоизма, то выступает
как естественная потребность человека в свободе».
284
Характеристика
исследователя хорошо передает амбивалентность пушкинской позиции,
однако эта амбивалентность несколько абсолютизируется.
В действительности, как нетрудно заметить, «пошлой рутины» у
Пушкина в этих строфах все же больше, чем «здоровой прозы жизни», а
«бунт против них» и противопоставленный этой рутине романтический
индивидуализм выглядят гораздо более предпочтительно. По сравнению
с жизненным путем «вслед за чинною толпою» он «несносен» совсем в
другом смысле: он нелегок, так как обретает человека на одиночество
и давление общественного мнения. Зато такой путь дает возможность
283
Востоков А. Х. К Лицинию, о средственности (Кн. 2. Ода X. Rectius vives etc.,
1805).
284
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. С. 714–715.
136
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
человеку осуществить свою свободу. В то время как противоположный
удел избавляет человека от многих внешних проблем, но лишает его права на самореализацию. В общем сюжете романа Онегин обретает «черты
романтического эгоизма» только на фоне Татьяны. На фоне петербургского и провинциального света он, напротив, выглядит привлекательнее,
что нашло прямое отражение в строфах VIII–XII.
Если тщательно взвесить лотмановские характеристики этих строф
(включая и строфу VIII, которая, по словам исследователя, представляет собой «резкое осуждение Онегина», отнюдь, однако, не выражающее
«окончательного суда автора»
285
), то можно легко заметить, что даже в
изложении самого исследователя из пяти строф только одна содержит
позитивную характеристику «общих путей». Это строфа X, но сказать,
что Пушкин в ней «утверждает спасительность общих путей», было бы
все же некоторым упрощением. Она начинается пушкинским лейтмотивом диалектики возрастов («Блажен, кто смолоду был молод…»),
286
в
котором постепенное взросление человека не несет в себе ничего морально ущербного («Кто постепенно жизни холод / С летами вытерпеть
умел»). Однако уже в стихах 5–6 («Кто странным снам не предавался, /
Кто черни светской не чуждался») происходит переключение в регистр
карьеризма и конформизма («Кто в двадцать лет был франт иль хват, / А в
тридцать выгодно женат»). Так что строки 11–12: «Кто славы денег и чинов / Спокойно в очередь добился…» — вызывают ассоциации скорее с
фамусовским идеалом жизненного пути, как тот обрисовывает его в своих диалогах с Чацким: «не блажи, / Именьем, брат, не управляй оплошно, /
А главное, подит-тка послужи».
287
Заключительные же строки X строфы:
«О ком твердили целый век: N. N. прекрасный человек» — окрашены откровенной иронией.
Таким образом, строфа IX восьмой главы отражает преодоление
культа «золотой середины», характерного для русского поэтического
горацианства, и сочувственное освещение романтической исключительности. В этом плане строки: «И лишь посредственность одна…» — могут
быть поставлены в один ряд с наброском статьи о «Бале» Баратынского:
«[Зачем] лишать златую посредственность невинных удовольствий [доставляемых] журнальным торжеством». И в тех, и в других строках уже,
по-видимому, намечено движение в сторону постепенного развития в
русском языке сниженного значения понятия «посредственность».
285
Там же. С.713.
286
См. о ней: Кибальник С. А. Художественная философия Пушкина. С. 172–173.
287
Грибоедов А. С. Соч. в стихах (Б-ка поэта. Большая серия. 3-е изд.). Л., 1987. С. 76.
I. СТАТЬИ
137
Восьмая глава «Евгения Онегина» писалась в 1830 году (закончена
25 сентября). В собственных письмах Пушкина, написанных лишь немного позднее (в конце 1830 – начале 1831 г.), мы находим уже другое
решение той же темы, которое может показаться своего рода возрождением культа «общих путей» и «золотой середины»: «До сих пор я жил
иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Il n’est pas de bonheur que dans les voies communes.
288
Мне за тридцать лет. В тридцать лет
люди обыкновенно женятся — я поступаю как люди, и вероятно не буду
в том раскаиваться» (XIV, 150).
289
Ю. М. Лотман приводил эти параллели как свидетельство отказа Пушкина «от романтического культа исключительности» «в пользу
прозаического взгляда на жизнь и права человека на обыденное, простое счастье». При этом сам исследователь оговаривался: «При всей откровенной и подчеркнутой однозначности этой декларации, находящей
опору в целом ряде высказываний Пушкина тех лет, она содержит лишь
одну сторону истины и поэтому, взятая изолированно, приводит к искажению пушкинской позиции. Прежде всего, письмо к Кривцову, другу
юности, — явная стилизация, которая может быть понята до конца лишь
в контексте переписки Пушкина этих месяцев в целом (24 февраля 1831 г.
он писал Плетневу: “Я женат — и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние
для меня так ново, что кажется я переродился”») (XIV, 154–155).
290
Поэтому странно, что вслед за этим исследователь заключает: «Тем
более очевидно, что смысл X строфы…» Между тем речь идет, с одной
стороны, о собственных признаниях Пушкина о его собственной жизни,
а с другой, об оценке (с различных точек зрения) его героя. С одной стороны, о Пушкине 1830-го года, еще до его женитьбы, и даже не столько
Пушкине, сколько об Онегине, а с другой о Пушкине 1831-го, уже после. Стоит ли удивляться тому, что «общие пути» применительно к его
собственной жизни отнюдь не содержат тех снижающих деталей, которые звучали у поэта в «Онегине» применительно к его герою? Между «В
тридцать лет люди обыкновенно женятся…» и «А в тридцать выгодно
женат…» существует сходство только чисто внешнего порядка.
Что касается Онегина, то в романе мы расстаемся с героем в тот момент, когда он, быть может, лишь начинает осознавать «посредственный»,
288
Эти слова Ф.Шатобриана произносит у Пушкина в «Рославлеве» Полина, предва-
рив их замечанием: «Правду сказал мой любимый писатель…» (VIII, 154).
289
Пушкин А. С. Письмо к Н. И. Кривцову от 10 февраля 1831 г.
290
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. С. 714.
138
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
общий жребий как здоровую прозу жизни. Отмененный культом романтической исключительности горацианский идеал «золотой середины»
как бы оживает вновь в «Евгении Онегине» в образе Татьяны и вне романа — в собственной жизни поэта. Тем не менее, сложная диалектика
обыкновенного и необыкновенного, посредственного и исключительного сохраняет еще в романе сильную романтическую интенцию и лишь отчасти приближается к связанной с Татьяной «истинно-романтической»
трактовке «общих путей», в которой горацианский идеал «золотой середины» лишь угадывается как один из ее генетических компонентов.
ПУШКИН И ГОРАЦИЙ
(О стихотворении «Из Пиндемонти»)
тсылка к Пиндемонте в заглавии стихотворения «Не дорого
О
ценю я громкие права...» (III, 420), как известно, является мистификацией. Именем веронского поэта Пушкин воспользовался, вероятно, как «прикрытием для отвлечения цензурных подозрений от своего
стихотворения, которое он, очевидно, готовил к печати (оно известно по
двум рукописям)».
«Из Alfred Musset» (III, 1032).
М. Н. Розанов полагал, что существуют реальные основания для
обоих подзаголовков, и видел в одной из “Sermoni” Ипполито Пиндемонте, «По литические мнения», и в стихотворении Мюссе «Посвящение
Альфреду Т.» источники этого пушкинского шедевра.
произведений со стихотворением «Не дорого ценю я громкие права...»
ограничивается, од нако, «общими для поэзии эпохи романтизма мотивами свободолюбия, осво бождения личности от гнета общественных
условий; но о зависимости Пушкина от Мюссе или Пиндемонте не может быть и речи».
Пушкин не случайно выбрал эти два имени, а сослался на поэтов, у которых действительно есть близкие ему мотивы.
Стихотворение «Из Пиндемонти» помечено в автографе цифрой
VI и как-то связано со стихотворениями «Отцы пустыниики и жены
291
Первоначально стихотворение было озаглавлено:
292
Сходство этих
293
Впрочем, от меченные параллели показывают, что
294
291
Алексеев М. П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воз двиг...». Проблемы его
изучения. Л., 1967. С. 155. Написание «Пинде монти» заимствовано Пушкиным из книги Сисмонди «De la littérature du Midi de l’Europe” (Paris, 1829), которая вообще оказала значительное воз действие на его восприятие творчества итальянского поэта. См.: Томашевский Б. В.
Из пушкинских рукописей // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 317.
292
См.: Розанов М. Н. Об источниках стихотворения Пушкина «Из Пиндемонте» //
Пушкин. Сборник второй // Ред Н. К. Пиксанов. М.; Л., 1930.
293
Измайлов Н. В. Лирические циклы в поэзии Пушкина конца 20–30-х годов // Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975. С. 254.
294
См.: Алексеев М. П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг...», с. 156;
Bem A. Alfred Musset a Puškin // Časopis pro moderni fi lologii. 1932. XVIII. č. 2. S.174 (в ст.:
Russko-froncouzské literární styky. Bibliografi cké poznámky).
140
Кибальник С. А. АНТИЧНАЯ ПОЭЗИЯ В РОССИИ. XVIII – ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX ВЕКА
непо рочны», «Подражание италиянскому» и «Мирская власть», имеющими цифровые обозначения II, III и IV. По предположению Н. В. Измайлова, эти стихи должны были составить единый, так называемый каменноостровский цикл 1836 г.
295
Незаполненные места в этом цикле чаще
всего отводятся стихотворениям «Когда за городом задумчив я брожу...»
и «Напрасно я бегу к сионским высотам...».
296
Стихотворения «Отцы пустынники и жены непорочны…», «Подражание италиянскому» и «Мирская власть» «облечены в форму церковнорелигиозной поэзии: евангельской легенды и христианской молитвы».
297
«Напрасно я бегу к сионским высотам…» — это антологический «отрывок». В стихотворении «Из Пиндемонти» также чувствуется некая классическая основа. Прежде всего она проступает в стихах:
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги…
Классический оттенок стихотворению «Из Пиндемонти» придает
также построение его на основе принципа «исчерпывающего деления»,
т. е. расчленения темы или мотива на максимально возможное число вариантов, и перечисление их в длинном ряду однородных синтаксических
конструкций.
298
Принцип исчерпывающего деления — это принцип классического стиля в поэзии. Генетически же это принцип античной поэзии.
В пушкинскую эпоху он был органично усвоен русскими поэтами, однако классическую окраску сохранил.
Стихотворение «Из Пиндемонти» почти целиком построено по
принципу исчерпывающего деления. После «объявления темы» в первых двух стихах весь остальной текст до финальной «пуанты» (— Вот
счастье! Вот права…) состоит из четырех таких «делений»:
295
Впервые оно было высказано Н. В. Измайловым в работе: Стихотво рение Пушкина
«Мирская власть». (Вновь найденный автограф) // Изве стия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. 1954. Т. XIII. Вып. 6. C. 553–555.
296
См.: Измайлов Н. В. Лирические циклы в поэзии Пушкина конца 20–30-х годов. С. 244–
246, 256–258; Петрунина Н. Н. «Напрасно я бегу к сионским высотам...» // Петрунина Н. Н.,
Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974. С. 72; С а вче н к о Т. Т. О композиции
цикла 1836 года А. С. Пушкина // Болдинские чтения. Горький, 1979. С. 77–79, 81.
297
Измайлов Н. В. Лирические циклы в поэзии Пушкина конца 20–30-х годов. С. 249.
298
См.: Пумпянский Л. В. Об исчерпывающем делении, одном из принципов стиля
Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1982. Т. Х.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]