Философия свободы-1

жизни. А это и есть оценка наших предпочтений первого порядка с точки зрения предпочтений второго порядка. Приведу пример из собственной жизни: до 15–16 лет у меня был очень бурный темперамент. Можно сказать, что я руководствовался предпочтением первого порядка взрываться по всякому поводу. Однако со временем я понял, что подобная реакция нецелесообразна. Я больше не хотел руководствоваться гневом в своих действиях, по крайней мере до такой степени. Мои предпочтения второго порядка не соответствовали моим предпочтениям первого порядка, так что я начал работать над собой, чтобы измениться.

В принципе, я не обязан производить намеренные изменения в своих предпочтениях первого порядка, чтобы быть автономным, но важно иметь такую возможность. Представим себе ребенка, рожденного в семье директора цирка и ведущего себя так же, как вели себя его предки. Когда его отец умирает, он сам становится директором цирка и ведет себя соответственно. Все его воспитание вело именно к этому, и ничего другого – например, продать цирк и сменить род деятельности, – ему и не хочется. Однако пока он понимает, что волен был выбрать любое другое занятие, и тем не менее предпочитает следовать образу жизни своих предков, он может считаться автономным.

Как замечает Джеральд Дворкин, существуют другие, более серьезные препятствия для понимания автономии исключительно как идентификации второго порядка с предпочтениями первого порядка132. Во-первых, будет справедливым утверждение, что автономия должна затрагивать более обширные области жизни человека, тогда как подобная идентификация может меняться едва ли не ежедневно. Если вчера я идентифицировал себя с якобы непреодолимым стремлением к выпивке, а сегодня я этого не делаю и даже, напротив, хочу избавиться от этой зависимости, несмотря на то, что меня все еще мучает тяга к алкоголю, означает ли это, что я утратил ту автономию, которой я обладал вчера? Звучит неубедительно. Во-вторых, мне не кажется, что отсутствие такой идентификации является главной проблемой в случаях, когда человек лишен автономии. Если действующее лицо А кладет снотворное в напиток индивида В, а затем насилует его, то совершенно очевидно, что А посягнул на автономию В, но вовсе не потому, что снотворное помешало В провести идентификацию второго порядка со своими предпочтениями первого порядка. Скорее это произошло в силу того, что способность В к рефлексии в целом – и к оказанию сопротивления в частности – была выведена из строя. В-третьих, мне кажется, что одной лишь способности менять предпочтения второго порядка недостаточно для того, чтобы быть автономным. Автономия, судя по всему, требует гораздо большего, а именно, не только способности рефлексировать по поводу и идентифицировать себя с предпочтениями первого порядка, но также и способности модифицировать эти предпочтения, а также воплощать их в своих поступках. Заметим, что жители «Уолден два», равно как и «Уолден три», о которых я говорил в начале книги, вполне удовлетворяют требованиям иерархической модели к автономии, что вовсе не говорит в пользу этой теории.

71

Джон Кристман утверждает, что решающим фактором для автономии является не способность индивида идентифицировать себя со своими желаниями и предпочтениями, но скорее принятие процесса,

входе которого они были сформированы133. Для того чтобы деятель А был автономным относительно предпочтения Х, А должен быть не против процесса, который привел к появлению Х. Далее, при этом А должен удовлетворять требованиям к рациональности, способности к рефлексии, не быть склонным к самообману и т.д. По моему мнению, теория Кристмана не выдерживает никакой критики. Тот факт, что она не способна объяснить необходимые условия для возникновения автономии, легко продемонстрировать на следующем примере. Будучи ребенком, Пол не хотел учиться читать. При этом у него имелись соответствующие способности, но по той или иной причине он сильно сопротивлялся попыткам научить его чтению. Отец Пола отчаялся и неоднократно бил его, чтобы принудить к чтению. Отец руководствовался самыми лучшими намерениями, считая, что умение читать не только пригодится Полу

вшколе и профессиональной жизни, но также и принесет ему большую радость приобщения к классике мировой литературы. Чтобы избежать побоев, Пол сдался и обучился чтению. Очевидно, что несмотря на благородные цели, которые преследовал отец Пола, его методы были неприемлемы. Повзрослев, Пол понял, что его отец был прав и что чтение художественной литературы стало одним из величайших удовольствий

вего жизни, однако процесс, который привел к этому, а именно побои отца, он принять не в состоянии. При условии, что Пол удовлетворяет всем остальным требованиям для возникновения автономии, было бы нелепо утверждать, что в настоящий момент он не обладает автономией в отношении чтения лишь потому, что отвергает процесс, благодаря которому он научился читать. Для автономии Пола в определенный момент решающими являются только те его качества, которыми он обладает в данный момент, а не предшествующие события. У Пола есть причины продолжать читать, и он всегда может отказаться от книг, если его отношение к жизни поменяется.

Как уже было сказано, для того чтобы быть автономным, индивид должен действовать, исходя из рациональных оснований. Тем самым мы приближаемся к тому, чтобы приравнять автономные действия к рациональным действиям, и наоборот: менее рациональные действия являются менее автономными. Вместе с тем автономный деятель должен обладать способностью отказаться от рациональности как основы своих действий, не теряя из-за этого своей автономии. К примеру, мы можем представить себе человека, который принимает решение

вбольшинстве случаев действовать импульсивно, не задумываясь о принятии решений. В качестве еще одного примера можно привести персонаж романа Люка Рейнхарда «Дайсмен», который бросает кости, чтобы определить, как ему поступить134. Становится очевиден парадокс, связанный с возможностью принимать автономные решения в отношении нерациональных поступков. Однако этот парадокс разрешается, когда мы понимаем, что рациональность задействована и в тех случаях, когда деятель осознанно принимает решение посту-

72

пить не самым рациональным образом, но в соответствии со своими импульсами или даже результатом бросания костей. Это происходит потому, что действующее лицо, несмотря ни на что, принимает решение на основе своей рациональности. Здесь уместно будет упомянуть одну из идей Канта, которую Генри Эллисон назвал «инкорпорирующим тезисом»135. Импульс или желание может определять поступки деятеля только в том случае, если деятель сознательно включил их в свою максиму действия136. Таким образом, индивид должен совершить свободный выбор следовать определенным преференциям и вытекающим из них действиям. Деятель сам принимает решение следовать своим импульсам или результату броска костей, и это решение является автономным. Так, мы не считаем, что человек освобождается от ответственности за свои действия только потому, что он доверил выбор одного из нескольких возможных поступков игральным костям. Было бы справедливо утверждать, что действующее лицо утрачивает часть своей автономии, перекладывая решение на игральные кости, однако, с другой стороны, его решение поступить так было автономным.

Быть автономным — значит действовать, исходя из рациональных оснований, рассуждений, качеств и т.д., которые не просто навязаны нам извне, но являются неотъемлемой частью того, что мы называем своей самобытной личностью. Требование самобытности, или аутентичности, предполагает способность к рефлексии о своих желаниях

иценностях, изменению их и идентификации себя с ними. Абсолютной автономией может обладать только человек, совершенно самобытный

исвободный от всякого внешнего влияния, способного изменить его личность. Разумеется, в мире не существует людей, полностью удовлетворяющих этим критериям, так что предлагаю обратить внимание на другой конец шкалы. Любое убедительное описание минимальной степени автономии должно допускать, что каждый взрослый человек автономен, если только он не имеет очевидной патологии, лишающей его этого свойства. Это необходимо, поскольку таков общепринятый этический и политический статус всех взрослых людей. Понимаемая таким образом автономия ставит определенные границы проявлениям патернализма, о чем я расскажу подробнее в главе 10.

Очень важно сформулировать понятие автономии не слишком амбициозно, поскольку эта формулировка будет иметь множество последствий для статуса и прав каждого индивида. Говоря о способности действовать исходя из собственных оснований, мы предполагаем, что человек обладает способностью к рациональному мышлению, а также не страдает от эмоциональных расстройств, которые могут подорвать его рациональность, и, кроме того, имеет более или менее адекватное представление о собственных способностях. Для того чтобы отказать человеку в способности к автономии полностью или частично, недостаточно указания на то, что он принял одно или даже несколько неверных решений. В этом случае мы все подверглись бы опасности лишиться этого статуса, поскольку, честно говоря, рациональные решения не являются нашей сильной стороной137. Даже если человек сам не знает, что для него лучше, это не является достаточным

73

основанием для лишения его автономного статуса, так как в действительности мало кто из нас знает, что для нас лучше. Когда люди принимают решения, которые кажутся нам неверными, мы, конечно, имеем право попытаться убедить их в этом, однако если нам это не удается, они имеют полное право и дальше придерживаться своих неверных представлений и ошибочных мнений. Мы можем считать человека автономным только в том случае, если он обладает способностью к критическим суждениям о своих собственных представлениях, убеждаться в них или отказываться от них, но мы не имеем права требовать, чтобы человек придерживался каких-то определенных представлений или предпочтений. Так, мы можем считать, что некоторые представления человека о мире ошибочны, или же какие-то его предпочтения кажутся нам – пусть даже большинству из нас – весьма странными, но этого мало для того, чтобы лишить человека автономного статуса. Граница должна проходить там, где представления о мире становятся явно ошибочными, но едва ли здесь можно сформулировать какие-то критерии. И хотя мы не имеем права считать человека неавтономным на том основании, что мы не согласны с некоторыми его мнениями, существует некая плавающая, однако ощутимая граница, за которой человек перестает быть адекватным и тем самым оказывается ниже минимальной планки автономии.

И наоборот: более адекватные представления о действительности будут увеличивать автономию индивида. Стюарт Хэмпшир формулирует это следующим образом: «Человек становится все более и более свободным и получает все больше и больше ответственности за свои действия по мере того, как он все лучше понимает, что он делает, во всех смыслах, и его действия все больше соответствуют определенному и четко сформулированному намерению»138. В этой формулировке заключается не просто заимствованная у стоиков идея о том, что по-настоящему свободен тот, кто мудр, а у свободы нет степеней139. Мысль стоиков заключалась в том, что все наши желания и взгляды составляют систему, в которой все тесно взаимосвязано, так что подрыв любого элемента ведет к разрушению всей системы и потере свободы. Я же, напротив, хочу подчеркнуть, что свобода является градуированным феноменом, и наша работа над собой ведет к постепенному увеличению нашей свободы, так что со временем мы можем достичь довольно высокой степени свободы и самоопределения, понимая при этом, что асболютной свободы нам не достичь никогда.

Автономная жизнь требует соблюдения индивидом не только внутренних, но также внешних критериев институционального и материального свойства, которые мы рассмотрим в следующей части книги.

74

ПОЛИТИКА СВОБОДЫ

5 ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Настало время перейти от фундаментальных вопросов об онтологических предпосылках наших поступков к более практическим вопросам о том, в каком обществе нам следует жить, учитывая описанные онтологические характеристики. Для того чтобы жить автономной жизнью, мы должны иметь возможность выбирать между различными вариантами поступков и образов жизни, а такому плюрализму среди всех политических систем более всего соответствует либеральная демократия.

Либеральной демократии совершенно несвойственно впадать в иллюзию, что рай на земле возможен, ведь в любом обществе всегда будут жить индивиды и группы, обладающие противоречащими друг другу ценностями и интересами, которые они стремятся соблюсти и внушить всем окружающим, чтобы все общество в результате жило в соответствии с этими ценностями и интересами. Таким образом, задачей либеральной демократии является создание такого свода правил, который позволит разрешить противоречия мирным образом. Кроме того, либеральная демократия должна обеспечить условия для реализации личной свободы всех членов общества. Разумеется, существуют и другие формы правления и идеологии, со своими концепциями свободы, однако по сравнению с либеральной демократией все они кажутся малоубедительными и неактуальными. Меня можно заподозрить в том, что я симпатизирую идеям, изложенным в эссе Фрэнсиса Фукуямы о конце истории140. Однако я, подобно многим другим, считаю, что изложенная Фукуямой концепция истории после крушения коммунизма слишком оптимистична. Можно добавить также, что основная его мысль очень точно схвачена и исчерпывающим образом сформулирована в песне «West End Girls» (1984) группы «Pet Shop Boys», где поется:

Не существует ни исторического прошлого, ни исторического будущего, поскольку история подошла к концу. Она достигла своего финального состояния, в котором нам и предстоит жить, и это касается всего мира – от Женевского озера, являющегося центром европейского капитализма, до Финляндского вокзала в Санкт-Петербурге,

75

куда Ленин прибыл из Швейцарии 3 апреля 1917 года. Впрочем, потом оказалось, что история возобновила свой ход.

Философские основания для своей концепции истории Фукуяма почерпнул в толковании идей Гегеля Александром Кожевом, согласно которому история достигла своего финала в воплощении «Феноменологии духа» Гегеля в 1807 году141. В тот момент история дошла до того пика, когда человечество осознало, что идеальным государством является либеральная республика, все граждане которой считаются и признают друг друга равными. Гегель, разумеется, понимал, что едва ли на земле существует государство, в котором все обстоит в точности так. Однако для Гегеля это было всего лишь незначительным эмпирическим фактом, поскольку сама идея о либеральном государстве уже укоренилась в мире и неизбежно должна была распространиться. Фукуяма подхватил эту идею после того, как два соперника либерального государства – коммунизм и фашизм – потерпели поражение, и заявил, что отныне либеральная демократия начнет свое победное шествие по всему миру.

Последняя книга Фукуямы, «Происхождение политического порядка», начинается с признания того, что в начале двухтысячных мы скорее наблюдали откат в развитии либеральной демократии и укрепление авторитарных режимов в странах бывшего СССР, Иране, Венесуэле и Китае 142. Несмотря на то, что треть всего населения Земли живет в условиях диктатуры и тоталитарных режимов, Фукуяма продолжает утверждать, что его предположения верны, поскольку признанных философских альтернатив либеральной демократии не существует.

Впрочем, в этой работе Фукуяма прибегает к новым аргументам. Как в своем эссе, так и в новой книге он рассматривает либеральную демократию как лучшую форму правления, основанную на трех столпах: сильном государстве, правовой системе и ответственности власти перед народом. Однако если ранее он считал распространение либеральной демократии исторической необходимостью, теперь он видит в вопросе о том, насколько либеральная демократия распространена на Земле, совершенно иное содержание. По всей видимости, он заменяет гегельянскую метафизическую концепцию истории дарвинистской, а дарвинистская вселенная является продуктом цепи случайностей, в ней отсутствует телос – конечная цель143. Однако тогда возникает вопрос, удастся ли Фукуяме сохранить свое нормативное представление о превосходстве либеральной демократии в рамках новой дарвинистской концепции. Подробное рассмотрение этого вопроса не входит в наши задачи.

В своей последней статье по данному вопросу, носящей название «Будущее истории», Фукуяма пишет, что либеральная демократия является стандартной идеологией в большинстве стран отчасти потому, что она является решением проблем определенных социоэкономических структур и способствует их укреплению144. Существуют исключения, такие как Иран и Саудовская Аравия, избравшие своей формой правления теократию, однако «арабская весна» явно указывает на то, что и в этих странах началось движение по направлению к либеральной

76

демократии, пишет Фукуяма. Единственным реальным соперником либеральной демократии является Китай, в котором авторитарная форма правления сочетается с рыночной экономикой, так что государство принимает в экономике гораздо больше участия, чем в других странах. По разным причинам Фукуяма не считает китайскую модель реальной альтернативой либеральной демократии где-либо за пределами Восточной Азии, а кроме того, он высказывает предположение, что растущая прослойка среднего класса приведет к изменениям в китайской модели, поскольку политические предпочтения среднего класса в Китае не отличаются от политических предпочтений среднего класса в других странах. Согласно Фукуяме, самой серьезной угрозой либеральной демократии является то, что экономическое развитие, основанное на передовых технологиях, приведет к увеличению социального неравенства и исчезновению среднего класса. Это важно, поскольку политической базой либеральной демократии является именно средний класс. Описанная тенденция может привести к разочарованию широких масс

влиберальной демократии и созданию новой идеологии, «идеологии будущего», которая, однако, пока еще не сформулирована. Нынешняя позиция Фукуямы сильно отличается от позиции, которую он занимал в «Конце истории», поскольку теперь он признает, что историческое развитие продолжается, а либеральная демократия больше не рассматривается как высшая и конечная точка истории.

Однако в чем-то Фукуяма прав: либеральная демократия распространилась с поразительной быстротой. В 1892 году в мире не было не одной настоящей либеральной демократии, и лишь годом позднее Новая Зеландия стала первой в мире страной, предоставившей женщинам право голоса. В 1950 году, согласно справочнику «Freedom in the World», издаваемому организацией «Freedom House»,

вмире насчитывалось 22 либеральных демократии, а в 2012, даже несмотря на некоторый откат начиная с 2005 года, насчитывалось уже 87 либеральных демократий, охватывающих 45% населения земного шара145. Несмотря на столь быстрое развитие, либеральная демократия далека от политической гегемонии, хотя многие признают за ней философскую гегемонию. В области философии никаких альтернатив либеральной демократии на сегодняшний день не существует.

Так что же такое либеральная демократия? Если разложить выражение на составляющие, то мы увидим следующее. Слово «либеральная» означает, что власть государства над гражданами должна быть ограничена, а слово «демократия» означает, что народ должен иметь власть над государством146. Однако подобное краткое описание не передает всей полноты смысла. Либеральное государство не обязательно должно быть демократическим, а демократическое государство не всегда бывает либеральным. Государство, в котором демократическое большинство притесняет меньшинство и лишает его права на свободу слова и вероисповедания, а также конфискует его имущество, в принципе может считаться демократией, однако оно по определению не будет либеральным. Мы также можем представить себе режим, в котором соблюдается большинство либеральных прав, а

77

государство практически не вмешивается в жизнь своих граждан, так что такое общество может считаться либеральным, однако при этом граждане не обладают правом голоса, а следовательно, государство по определению не является демократическим. И все же следует признать, что между этими двумя понятиями существует глубокая связь: демократия без либеральных прав, таких как свобода слова и свобода печати, не будет истинной демократией, а либеральное государство, в котором граждане не имеют возможности влиять на государство посредством участия в выборах, не будет по-настоящему либеральным.

Либерализм очерчивает принципиальные границы легитимной власти, и его основной принцип можно сформулировать как ограничение власти государства в тех пределах, которые оставляют его гражданам место для автономии и равенства. Для обеспечения такого ограничения власти государства были развиты определенные механизмы, в частности принцип разделения власти. Вильгельм Репке формулирует это следующим образом: «Либерал с подозрением относится к любой централизации власти, поскольку любая власть, которая не сдерживается альтернативной властью, рано или поздно прибегнет к злоупотреблению. Единственным верным средством обеспечения свободы граждан является распределение власти и создание системы противовесов»147. Далее он советует не путать власть народа и свободу народа, поскольку предоставление народу максимальной власти вовсе не ведет к обеспечению максимальной свободы. Власть народа тоже должна быть ограничена с тем, чтобы защитить свободу каждого индивида от воздействия большинства.

С точки зрения истории либеральное государство стало результатом длительного развития, в ходе которого абсолютная власть правителя постепенно ограничивалась, частично путем мелких реформ, частично посредством революций. Взамен мысли о неограниченном суверенитете главы государства пришла идея о том, что легитимность политической власти требует согласия тех, кто этой власти подчиняется. Этот принцип был особенно четко сформулирован Джоном Локком

вего работе «Второй трактат о правлении», однако он встречается также и у Томаса Гоббса, и у других философов148. Вместе с тем имеются также и такие права, которые глава государства всеми силами обязан защищать с согласия народа. Разумеется, у главы государства, при условии согласия граждан, может быть целый ряд других задач, но его центральным приоритетом являются именно эти права. В демократическом государстве верховная власть принадлежит народу.

Впредыдущих главах мы увидели, что в объяснении феномена свободы на фундаментальном уровне неизбежно участвует и коллектив, поскольку в отношениях между индивидами всегда задействованы такие социальные феномены, как реактивные установки. Однако

всфере политики такие понятия, как «коллектив» и «свобода», потенциально конфликтны. Отношения между свободой и коллективом неоднозначны, поскольку свобода может быть реализована только

вколлективе, однако вместе с тем коллектив может представлять угрозу свободе. Центральным понятием либеральной философской

78

традиции, созданным для нейтрализации этой угрозы, является понятие прав. Права являются неким абсолютом, неприкосновенным для коллективов любого рода, даже для демократического большинства. В конце концов, большинство является лишь одной из возможных концепций добра, а поскольку в либерализме добро вторично по отношению к правам, следовательно, воля большинства не является легитимной альтернативой индивидуальным правам. Защита индивидуальных прав от посягательств со стороны других индивидов, коллективов и самого государства и является главной экзистенциальной задачей государства с точки зрения либерализма.

Некоторые либеральные философы, например Вильгельм фон Гумбольдт, утверждали, что эта задача является единственной легитимной задачей государства: «Государство должно воздерживаться от проявления любого рода заботы о благосостоянии граждан, и оно не должно совершать никаких действий сверх тех, что необходимы для защиты граждан от внутренних и внешних противников. Государство не должно ограничивать свободу граждан ни для каких иных целей»149. Большинство либеральных мыслителей согласны с тем, что это является основополагающей задачей, однако многие все же наделяют государство более широкими полномочиями и возлагают на него другие задачи, в отличие от Гумбольдта. К примеру, многие считают, что государство также обязано обеспечить гражданам равный доступ к образованию и определенным материальным благам. Если мы совершим быстрый экскурс в историю либерализма, то увидим, что Джон Локк помимо утверждения о том, что каждый индивид имеет право собственности на свою жизнь, а следовательно, и право распоряжаться ею по своему усмотрению, а также пользоваться плодами своего труда, а важнейшей задачей государства является обеспечение и защита этих прав, заявляет также, что существует всеобщий долг помогать человечеству, в частности оказывать помощь тем, кто не способен обеспечить себя самостоятельно. Так что право накапливать ресурсы ограничено необходимостью оставить достаточно ресурсов остальным150. Кроме того, Локк открыто заявляет, что никто не имеет права позволить своим ближним голодать151. Монтескьё утверждал, что государство обязано заботиться о благосостоянии граждан, то есть обеспечить каждому гражданину минимальное количество еды, одежды и медицинской помощи152. Взгляды Адама Смита и Томаса Пейна на обязанности государства мы рассмотрим в главе 8. Здесь же можно упомянуть, что Кант считал государство обязанным заботиться о самых слабых членах общества. Ричард Кобден, предводитель так называемого «манчестерского либерализма», являющегося, вероятно, самой дистиллированной формой экономического либерализма вообще, считал необходимым всеобщее и обязательное школьное образование, которое государство должно было оплачивать за малообеспеченных граждан153. Можно продолжить приводить примеры вплоть до современных либеральных мыслителей. Идея о том, что государство обязано поддерживать благосостояние граждан, являлась важным элементом либеральной философии от истоков до наших дней.

79

Либеральная философия не враждебна по отношению к государству. К примеру, одна из важнейших глав «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита посвящена тому, как развитие индивидуальной свободы неразрывно связано с развитием государства и укреплением его важнейших институтов154. Смит открыто заявляет, что свобода может существовать лишь там, где имеются институты, обеспечивающие соблюдение законов. В системе либерализма политическая свобода основана на соблюдении индивидуальных прав, а права существуют лишь в том случае, если они надежно защищены. Из этого следует, что власть государства должна быть ограничена таким образом, чтобы оно само не превратилось в угрозу тем правам, которые оно призвано защищать. Озабоченность либеральных философов нарушениями индивидуальных прав со стороны государства вызвана не тем, что эти права могут быть нарушены исключительно государством, но прежде всего тем, что государство могущественнее индивидов и коллективов, а следовательно, представляет собой большую потенциальную угрозу. Вместе с тем либералы утверждают, что в некоторых странах государство не представляет никакой угрозы для индивидуальных прав в силу своей беспомощности. Подобное «безвластье» вовсе не является благом, поскольку в таких странах индивиды, как правило, подвергаются произволу со стороны политических и криминальных группировок, и их свободу совершенно некому защитить. Таким образом, сильное государство является необходимой предпосылкой для существования политической свободы.

Многие факты говорят о том, что бóльшая степень политической свободы соответствует большему материальному благосостоянию. Однако далеко не это является главным аргументом в пользу политической свободы. Вот что пишет Токвиль:

«Я не думаю также, что это истинная любовь к свободе могла когда-либо быть порождена одним только видом представляемых ею материальных благ – созерцание этих благ чаще всего только заменяет свободу. Несомненно, с течением времени свобода всегда приносит умеющим ее сохранять и довольство, и благосостояние, а подчас и богатство. Но бывают периоды, когда она отстраняет людей от пользования благами, а в иное время один лишь деспот способен что-то дать людям. Но те люди, что ценят в свободе только приносимые ею выгоды, никогда не могли сохранить ее надолго»155.

Свобода имеет не только инструментальную ценность. Я не буду утверждать, что свобода является наивысшей из всех ценностей, и уж точно она не является единственной, но я убежден, что она имеет статус блага более высокого порядка, нежели многие другие блага. Это отражено в том принципе, что любое ограничение свободы граждан требует веских причин. Основная предпосылка либерализма состоит в том, что каждый индивид имеет право поступать в соответствии со своими желаниями, если только не существует веских причин, по которым он не должен так поступать. По умолчанию никто не должен объяснять и

80