Философия свободы-1

существовала какая-то разница, которая и определила мое решение – или в моих предпочтениях, или в прочих обстоятельствах. Компатибилист считает, что я мог бы поступить по-другому только при условии, что обстоятельства, в которых принимается решение, были бы иными.

Проблема кондиционального анализа ситуации, в которой я «мог бы поступить иначе» заключается в том, что в конце концов мы приходим к рассмотрению действий, которые большинство интуитивно сочтет скорее несвободными, чем свободными. Давайте представим, что я страдаю тяжелой формой клаустрофобии, но вы об этом не знаете. Мы собираемся подняться на шестой этаж какого-то здания, и вы спрашиваете меня, поехать ли нам на лифте или подняться пешком. Разумеется, моя клаустрофобия заставляет меня выбрать лестницу. Мог бы я действовать иначе и выбрать лифт? Из-за моей фобии этот вариант для меня невозможен, и все же адепт кондиционального анализа сказал бы, что я в принципе мог выбрать лифт вместо лестницы, а следовательно, выбор лестницы является свободным поступком. Однако для этого требовался бы иной набор обстоятельств, например тот, в котором я не страдаю клаустрофобией. В результате мы приходим к абсурдному выводу, что я мог бы поступить по-другому, несмотря на очевидность того, что поступить по-другому я не мог. Мы можем рассмотреть и другой пример, в котором человек, страдающий психическим расстройством и не обладающий здравым рассудком, удовлетворяет условиям кондиционального анализа (поскольку если бы он не страдал психическим расстройством и захотел поступить иначе, он вполне мог бы это сделать) и тем самым считается свободным. Именно поэтому кондициональный анализ, основывающийся на предпосылке, что каждый мог бы поступить по-другому, не получил широкого распространения.

Еще один вариант интерпретации компатибилизма состоит в отрицании идеи, что свобода и ответственность предполагают возможность поступить иначе. Гарри Франкфурт в свое время привел несколько достаточно известных примеров, демонстрирующих, что эта интерпретация не выдерживает никакой критики92. Он просит нас представить себе двух персонажей по имени Джонс и Блэк, при этом Блэк хочет, чтобы Джонс действовал определенным образом Х. Далее мы предполагаем, что Блэк имеет возможность манипулировать Джонсом, к примеру, посредством пульта дистанционного управления мозгом Джонса, а еще он способен предсказывать, какой выбор совершит Джонс – X или Y, непосредственно перед принятием решения. При этом Блэк хочет играть пассивную роль. То есть он наблюдает, как развивается ситуация, вплоть до того момента, когда Джонс принимает решение, и если он видит, что Джонс собирается выбрать Х, он ничего не предпринимает. Если же Джонс собирается выбрать Y, Блэк воспользуется своими возможностями, чтобы заставить его всетаки выбрать Х. Таким образом, единственным возможным исходом ситуации является действие Х – по собственному выбору Джонса или же в результате манипуляции. Другими словами, Джонс находится в ситуации, когда он не мог бы поступить по-другому. Теперь предположим, что Джонс выбрал Х по собственной воле. Является ли он ответ-

51

ственным за свое действие, несмотря на то, что поступить иначе он не мог? И другой вопрос: убедителен ли пример Франкфурта? Лично мне кажется, что философские примеры такого рода, основанные на предположении, что мы видим только логические, а не реальные возможности, не особенно правдоподобны. Но даже если оставить в стороне мое предубеждение, данный пример все равно не очень убедителен. Либертарианец заметил бы, что этот пример строится на предположении, что мир детерминирован, потому что только в этом случае Блэк может обладать способностью предвидеть действия Джонса, а либертарианец несогласен с такой предпосылкой. Можно было бы допустить, что Блэк может управлять Джонсом при помощи пульта дистанционного управления, но если он неспособен предвидеть действия Джонса, ему придется применить этот пульт в любом случае, а следовательно, действие Джонса будет несвободным, либо же Блэк решит не вмешиваться, а следовательно, у Джонса будет возможность действовать по-другому. В любом случае выходит, что человек не может одновременно нести ответственность за свои действия и не иметь возможности поступить по-другому, что и пытался продемонстрировать Франкфурт. Еще один уязвимый момент в аргументах Франкфурта заключается в следующем. Даже если мы ради эксперимента предположим, что Блэк может предсказывать действия Джонса, между двумя вариантами действия Х (в зависимости от того, принято решение Джонсом самостоятельно или в результате манипуляции Блэка) будет разница. Когда Джонс выбирает Х по собственной воле, он, несомненно, несет за него ответственность, поскольку сам является причиной Х. Но будучи причиной своих действий, он мог бы выбрать и Y, и тогда Блэк вынужден был бы вмешаться, но тогда причиной Х был бы не Джонс, а Блэк, и следовательно, Блэк был бы ответственным за действие Х. Таким образом, я утверждаю, что сущность действия неотделима от его причины, поскольку если мы хотим понять действие, нам необходимо знать, из чего оно вытекает, и поскольку в двух разных случаях источник действия разный, мы не имеем права утверждать, что Хд (если источником действия является Джонс) и Хб (если источником действия является Блэк) равнозначны. Хд и Хб совершенно не равнозначны, несмотря на то, что в обоих случаях Джонс действует одинаково, а раз они не равнозначны, то и аргументы Франкфурта недействительны, поскольку Джонс вовсе не находился в ситуации, когда он не мог поступить по-другому, ведь он мог сделать Хд или Хб (или, раз уж на то пошло, Y, если бы Блэк случайно уснул в решающий момент). Другими словами, Франкфурт не дает нам убедительного примера ситуации, в которой человек не имел возможности поступить по-другому и все же является ответственным за свое действие. Против подобного опровержения Франкфурта найдутся свои контраргументы, но я не хотел бы останавливаться на этом подробно93.

Мой вывод таков, что компатибилизм пока не предоставил убедительного ответа на вопрос о том, как детерминизм совместим с возможностью действовать по-другому. Кондиционального анализа недостаточно, а примеры Франкфурта легко опровергнуть.

52

Кроме того, компатибилизм не может объяснить некоторых действий, которые мы привыкли считать свободными. Предположим, я люблю быструю езду, однако стараюсь соблюдать ограничения, поскольку опасаюсь штрафов за превышение разрешенной скорости. То есть существует причина, которая заставляет меня поступать вразрез

смоими предпочтениями, а именно – нежелание попасться на превышении, и с этой точки зрения я несвободен в своем решении соблюдать скоростные ограничения94. Чем это решение отличается от решения отдать – из страха быть зарезанным – свой бумажник вору, который угрожает мне ножом? Являются ли оба этих решения несвободными, поскольку присутствует элемент принуждения или давления? В равной ли степени они несвободны? Все наши действия являются результатом сложного взаимодействия обстоятельств и предпочтений, и мы зачастую отказываемся от удовлетворения наших желаний в полном объеме, поскольку в этом случае нам придется столкнуться

стого или иного рода санкциями. Позиция мягкого детерминизма заключается в том, что мы чаще всего поступаем несвободно, несмотря на то, что мы одновременно и свободны, и детерминированы.

Самые щекотливые проблемы компатибилизма связаны не с тем, совместима ли свобода в компатибилистском понимании с детерминизмом, потому что здесь ответ очевиден. Проблемы связаны в первую очередь с тем, верно ли само компатибилистское понимание свободы и дает ли компатибилизм правильную интерпретацию понятия свободы воли. В компатибилизме требуется только один вид добровольного поведения, а именно – поступки деятеля должны соответствовать его предпочтениям и совершаться без внешнего принуждения, противоречащего этим предпочтениям. Как мы уже говорили, инкомпатибилизм требует большего: помимо отсутствия принуждения требуется еще и недетерминированность деятеля и хотя бы частичная самостоятельность его по отношению к набору условий и обстоятельств, предшествующих действию. Далее, мне не показалось, что компатибилизм дает внятное обоснование того, что свобода и ответственность не обязательно требуют возможности действовать иначе, или того, что детерминизм и возможность действовать иначе не противоречат друг другу. По этой причине я не нахожу для себя возможным присоединиться к лагерю компатибилистов.

Каковы выводы?

Я полагаю, что вопрос о том, какая позиция – детерминизм или индетерминизм – представляет собой более верную картину мира, все еще открыт. Насколько нам известно, некоторые онтологические уровни скорее детерминированы, а некоторые скорее недетерминированы. Мы не имеем ответа на самый важный вопрос: детерминирован или нет человек. Вследствие этого мы не можем отдать предпочтение одной из описанных концепций свободы. Ознакомившись с большим объемом современной философской литературы, посвященной компатибилизму и инкомпатибилизму, я не смог прийти к каким-либо

53

у этой позиции имеются слабые места. И все же я считаю, что детерминизм и компатибилизм находятся в более сложной ситуации, поскольку противоречат нашему интуитивному восприятию, бытовой психоологии, нашему отношению к себе и другим, социальным институтам и даже законодательству, а следовательно, от них требуется больше аргументов, нежели от либертарианизма. И детерминизму, и компатибилизму приходится убедительно демонстрировать (не доказывать, поскольку неопровержимые доказательства едва ли могут существовать), что детерминизм способен правильно описать предпосылки и причины человеческих действий. Далее, жесткий детерминизм должен показать, что предопределенность несовместима с понятием свободы, а компатибилизм дожен убедить нас, что они как раз совместимы. Разумеется, и либертарианская позиция должна представлять убедительные аргументы и релевантное объяснение тому, каким образом свобода, в либертарианском понимании, является возможной, однако у либертарианцев имеется определенная фора, поскольку им требуется защищать только одно утверждение, а не два, как его противникам.

Подводя итог, скажу, что эта глава совсем не приблизила нас к ответу на вопрос о возможности свободы воли. В следующей главе мы попробуем рассмотреть этот вопрос с более практической позиции современной психологии.

3 РЕАКТИВНЫЕ И ОБЪЕКТИВНЫЕ УСТАНОВКИ

Нам будет проще оценить концепцию свободы воли, если мы изучим, каким образом люди относятся друг к другу в качестве действующих лиц. Основным материалом для этого послужит статья Питера Ф. Стросона «Свобода и негодование»98. В нормальной ситуации, если один человек наносит другому травму, пострадавший обвинит обидчика. Чувство обиды Стросон называет реактивной установкой. Подобные установки и составляют в оcновном наше отношение друг к другу. Представьте себе мир, в котором люди не обладают способностью к такой моральной и эмоциональной реакции, где не существует этических оснований для похвалы или порицания. Этот мир показался бы нам совершенно чужим, что говорит о том, насколько фундаментальны для нас эти реакции. Они настолько свойственны нам, что едва ли мы смогли бы от них освободиться. Реактивные установки являются правилом, но случается, что мы делаем исключение из правил, к примеру, если действие было совершено под принуждением, если человек не понимает, к чему привело его действие и так далее. Если кто-то случайно наступил на мою руку, пытаясь мне помочь, боль будет столь же сильной, как если бы на мою руку наступили с умыслом, однако моя реакция в этих двух случаях будет различной: во втором случае я буду считать человека морально ответственным за причиненную мне боль99. Таким образом, при определенных обстоятельствах мы способны сдерживать наши реактивные установки и оценивать поступок

55

другого человека иначе, чем мы оценили бы его в обычной ситуации. Мы считаем действующее лицо невиновным.

Стросон различает два типа невиновности100. В первом случае действующее лицо не имеет злого умысла и поступает плохо в результате неудачного стечения обстоятельств. В нормальной ситуации на него можно было бы возложить моральную ответственность за произошедшее, однако в данном конкретном случае мы считаем, что во всем виноваты обстоятельства, поэтому реагируем на действие спокойно. Во втором случае обидчик в принципе не способен нести моральную ответственность за что бы то ни было. Если у него отсутствует свойство автономии, он не может быть и объектом реактивных установок, а только объективных101. В этом случае действующее лицо рассматривается как человек, которому требуется лечение или контроль других людей, а не как самостоятельный индивид, несущий моральную или юридическую ответственность. Причем не только в виде порицания, но и в виде похвалы. В сериале «Доктор Хаус» встречается один персонаж, поражающий окружающих необыкновенным альтруизмом, который в конце концов оказывается лишь следствием нарушения обмена веществ. Когда мы видим, что поведение человека является не продуктом его рациональных решений, но лишь следствием дисфункции, у нас пропадает основание для моральной оценки. Еще один пример: в нормальной ситуации я стану осуждать человека, говорящего мне непристойности у всех на виду. Однако если я узнаю, что обидчик страдает синдромом Туретта, симптомом которого является подобное поведение, моя реакция изменится. Конечно, мне по-прежнему будет неприятно, но я не буду винить в этом больного. Другими словами, я сменю реактивную установку на объективную.

Это различие между реактивными и объективными установками есть не что иное, как пример бытовой метафизики, которая свойственна всем нам. Как отмечает Руссо: «Во всем, что ранит нас, мы ищем скорее смысл, нежели причину. Кусок черепицы, падающий с крыши, может сильнее навредить нам физически, но причинить меньше огорчения, чем камень, брошенный человеком с умыслом. Камень может промахнуться, но намерение всегда попадает в цель»102. Скорее всего, мы примем реактивную установку в отношении того, кто бросил в нас камень, но при наличии оснований мы можем сменить реактивную установку на объективную. Принимая объективную установку в отношении бросившего камень, мы тем самым мысленно приравниваем его к куску черепицы, падающему с крыши, у которого нет цели попасть кому-нибудь на голову, а есть только цепочка причин и следствий. В повседневной жизни мы часто встречаемся с такой сменой перспективы, когда сначала обижаемся на кого-либо, но потом узнаем об обстоятельствах, из которых следует, что обижаться не следует. Предположим, Эспен и Пер мирно беседуют, и Пер при этом ест хот-дог с кетчупом, а затем внезапно бросает его на белую рубашку Эспена. Естественной для Эспена будет реактивная установка и обида на Пера. Однако все изменится, если Пер воскликнет, что сделал это не намеренно, а потому, что его толкнул Пол. И тогда Эспен, если он сам адекватен и если он верит Перу, сменит

56

свою установку на объективную, потому что поймет, что Пер был всего лишь элементом в причинно-следственной цепочке, и действие произошло не по его воле. Если к тому же Эспен увидит, что за спиной у Пера стоит Пол и злорадно ухмыляется, и к тому же за ним уже бывало замечено такое зловредное поведение, он примет реактивную установку в отношении Пола и обвинит теперь уже его в том, что его прекрасная белая рубашка приняла столь плачевный вид.

Существует литературный пример, противоречающий нашей интуиции и тем самым подтверждающий, что гипотеза об установках совпадает с нашим интуитивным пониманием действительности. Речь идет о романе Сэмюэла Батлера «Едгин», написанном в 1872 году. Заголовок романа совпадает с названием страны, в которую попадает рассказчик и которое является анаграммой слова «нигде». В этой стране принята очень суровая система наказаний. Больные или потерявшие трудоспособность люди предстают перед судом и получают жестокий приговор, тогда как преступники, грабители, поджигатели и тому подобные рассматриваются как люди, которым прежде всего требуется помощь и забота.

«Вот что я выяснил. Если кто-либо в этой стране заболел, стал инвалидом или просто ослаб до достижения семидесятилетнего возраста, он предстает перед судом присяжных, состоящим из его соотечественников, и если его осудят, он получит наказание в соответствии с тяжестью своего состояния. Существуют степени тяжести подобных “преступлений”, подобно тому, как у нас есть степени тяжести нарушения закона. Очень суровое наказание ждет человека, страдающего от серьезной болезни, тогда как ослабленное зрение или слух у шестидесятипятилетнего, всегда отличавшегося хорошим здоровьем, карается всего лишь штрафом или же заключением, если у него нет денег заплатить штраф. Если же кто-либо подделывает облигацию, или поджигает собственный дом, или же наносит увечья другому человеку, или же совершает иной поступок, считающийся противозаконным в нашей стране, то его либо кладут в больницу, либо берут под общественную опеку, или же, если его проступок нетяжелый, он просто сообщает всем своим знакомым, что страдает от серьезного нарушения морали, подобно тому как мы поступаем в случае болезни, и они навещают его, проявляя заботу, и с искренним интересом расспрашивают о том, как это могло произойти, с каких симптомов все начиналось, и он открыто отвечает на все эти вопросы. Дурное поведение, хотя оно и не считается чем-то желательным, как и любая болезнь в нашей стране, всегда и без сомнений воспринимается как серьезное расстройство личности, произошедшее в результате какого-то сбоя до или же после рождения. Страннее всего то, что хоть они и считают преступления результатом сбоя в характере или обстоятельствах, они и слышать не хотят об этом в тех случаях, когда у нас в Англии к человеку отнеслись бы с сочувствием и пониманием. Невезение любого рода, а даже плохое обращение со стороны других людей, считается оскорбительным в обществе,

57

посколькую людям неприятно слышать об этом. Потеря всего своего состояния или близкого друга, к которому вы испытывали большую привязанность, подлежит не менее суровому наказанию, нежели провинности, связанные со слабым здоровьем»103.

Роман «Едгин» интересен тем, что в нем показана своего рода инверсия понятия об ответственности: люди в этой стране несут ответственность за то, за что мы не склонны считать их ответственными, и в то же время не отвечают за моральные проступки, за которые мы считаем их ответственными. Впрочем, есть мнение, что наше общество чем дальше, тем больше напоминает Едгин тем, что на граждан часто возлагают ответственность за состояние их здоровья, а также тем, что моральные отклонения в большей степени, нежели раньше, объясняются воздействием обстоятельств. Без сомнений, со временем наши склонности принимать реактивные или объективные установки в ответ на те или иные действия могут измениться, однако едва ли они ког- да-нибудь станут столь абсурдными, как описано в романе Батлера.

Правилом является реактивная установка, а объективная – исключение из правила. Наше отношение друг к другу, наши этические стандарты и правовая культура предполагают, что обычно мы рассматриваем друг друга как существ, способных к принятию решений и осознающих свои действия, действующих на каких-то разумных основаниях и способных нести ответственность за свои поступки. Если бы все было иначе, если бы объективные установки были правилом, а реактивные лишь редким исключением, то, вероятнее всего, мы считали бы друг друга не личностями, а лишь объектами, оказавшимися в плену причинно-следственных связей, неподвластных нам. Когда мы принимаем объективную установку, мы не считаем действие намеренным поступком, за который индивид должен нести ответственность. В этом случае мы рассматриваем действующее лицо лишь как элемент причинно-следственной цепочки.

Вопреки тому, что, по всей видимости, думает Стросон, объективная установка вовсе не предполагает детерминистской позиции. К примеру, либертарианец может считать поступок индивида продуктом нейрофизиологического отклонения в системе, которую он считает недетерминированной. Самое важное в принятии объективной установки заключается в том, что субъект не играет в событии решающей роли. И здесь кроется основная проблема теории Стросона. Можно подумать, что реактивные установки подвержены влиянию наших философских убеждений. И хотя Питер Ф. Стросон считает, что детерминистская позиция никак не влияет на реактивные установки, его сын, Гален Стросон, указывает, что реактивные установки не так просто отделить от интуитивных инкомпатибилистских убеждений, как считал его отец104. Если интуитивное либертарианство большинства людей пошатнется, будет справедливо предположить, что их реактивные установки тоже ослабнут и уступят место объективным установкам, а следовательно, они станут менее склонными считать себя и других ответственными за свои поступки. Так что вместо того,

58

чтобы поддерживать позицию компатибилизма, теория Питера Стросона, вопреки его собственным намерениям, может скорее дать нам основания для принятия более либертарианской точки зрения105. И хотя в самом начале этой главы я говорил о теории установок как о более практической и психологической теории, нежели предыдущие метафизические позиции, мы видим, что от сложных метафизических проблем нам никуда не деться.

Одно из возражений, которое можно выдвинуть против теории реактивных и объективных установок, заключается в невозможности логически перейти от того факта, что мы считаем друг друга ответственными за свои действия, к тому факту, что у нас нет никаких реальных причин наделять друг друга такой ответственностью. На самом деле то, что мы возлагаем друг на друга ответственность, вполне совместимо с тем, что у нас нет для этого никаких рациональных оснований, например в силу того, что ответственность является довольно иллюзорной величиной. Почему бы и нет? Однако тот, кому придет в голову выступить с подобным утверждением, вынужден будет представить веские доказательства, поскольку оно противоречит всем нашим социальным практикам и институтам. Кроме того, Стросон отмечает, что эти установки так глубоко укоренены в нас, что мы никогда не сможем от них избавиться – как бы сильны ни были выдвинутые против них аргументы. Реализованная объективная установка по каждому поводу – это нечто недосягаемое для нас106.

Еще одно, более слабое возражение заключается в том, что реактивные установки сами по себе не являются нелегитимными, однако мы совершаем ошибку при выборе легитимного объекта для этих установок. Это возражение более правдоподобно, поскольку мы видели, как меняются реактивные установки в историческом и географическом контексте. Примеры с судебными процессами против животных показывают, что в прежние времена для реактивных установок были приняты гораздо более широкие рамки. Менее экзотическим примером являются различия в возрасте наступления уголовной ответственности, который в скандинавских странах составляет 15 лет, в Великобритании 10 лет, а в Индии всего 7 лет. Общая черта социального развития состоит в постоянном уменьшении класса людей, которые могут рассматриваться как объекты реактивных установок. Насколько нам известно, значительная часть людей, которые сегодня несут ответственность за свои поступки, на самом деле не должны этого делать. А может, и наоборот: вероятно, многие люди, которые на сегодняшний день не считаются ответственными за собственные поступки, должны за них отвечать. Нет никакого способа решить этот вопрос, кроме попытки выработать критерии, позволяющие определить, когда индивид может и должен с рациональной точки зрения отвечать за свои поступки, а затем использовать эти критерии для корректировки реактивных установок. К примеру, они могут стать одним из основных пунктов в теории об автономии.

В конкретных случаях, например в судебных делах, будет возникать значительная неопределенность в подобных оценках: к примеру, если человек, совершивший насильственные действия, имеет

59

повреждения в определенных структурах мозга. Мы знаем, что люди с повреждениями в лобных долях мозга могут страдать отклонениями от нормального поведения и становиться более агрессивными. Так что если человек с такими повреждениями совершает насильственное действие, мы будем склонны думать, что его поступок обусловлен именно этими повреждениями, а следовательно, критерии добровольности его действия – и вместе с тем моральной и юридической ответственности за них – не выполнены. Однако подобные выводы слишком скоропалительны. Статистика говорит, что среди людей с травмой левой лобной доли уровень насильственных преступлений составляет 11–13 %, тогда как среди общей массы населения он составляет 3%107. Это означает, что 87–89 % людей, имеющих повреждения, не склонны к насилию, а следовательно, эти повреждения нельзя принимать в качестве достаточного условия для насильственного поведения. Степень моральной и юридической ответственности за свои поступки человека, имеющего такие повреждения, должна определяться в каждом случае индивидуально. Эти факты дают нам основания подробнее исследовать вопрос о том, является ли объективная установка более предпочтительной, чем реактивная, поскольку в данном случае есть сомнения в том, что поступки действующего лица добровольны, тогда как в нормальном случае мы принимаем это как данность. Повреждения лобных долей ни в коем случае не являются достаточным условием для снятия ответственности с деятеля за его поступки. Граница между добровольными действиями и неподконтрольным нам поведением весьма размыта, и едва ли мы можем быть уверены, что более широкое использование сканирования мозга поможет нам определить ее более точно. В принципе, это утверждение можно экстраполировать на все виды действий. Мы никогда не можем с полной уверенностью сказать, действовал человек добровольно и осознанно или же нет. Всегда останется место для доли сомнения в том, было ли действие полностью добровольным, независимо от того, имеет ли деятель повреждения в мозгу или является совершенно здоровым человеком, так что у нас нет другого выхода, кроме как полагаться на более или менее надежные свидетельства в каждом конкретном случае108.

Решающим моментом в определении того, какой вид установки предпочтителен, является вопрос о том, мог ли индивид поступить иначе. Если свобода существует, то действующему лицу должны быть доступны различные варианты выбора, то есть в каждой конкретной ситуации у него должна быть возможность поступить иначе. Формулировка «возможность поступить иначе» предполагает отсутствие жесткой необходимости. Мы говорим не просто о сильном желании сделать что-либо, как в знаменитой фразе Лютера «На том стою, и не могу иначе». Если у действующего лица не было возможности поступить иначе, мы сдерживаем реактивную установку и не возлагаем на него ответственность за его действия.

Лишь в том случае, если индивид очевидно мог контролировать свои действия, его можно считать подходящим объектом для реализации объективной установки. Эта проблема ясно сформулирована

60