Третий прыжок кенгуру. Повести

—Редким счастливцам выпадали такие подарки. Пуш кину, Грибоедову, Гоголю, Булгакову… И оказывались

кстати.

—В другое время и мне бы, может, в самый раз такой подарочек, а сейчас нет. Сейчас это бесовский искус. Чув

ствую, только для того, чтобы в сторону отвлечь, с пути

сбить. Одного зайчика уже за уши держу, а вот тебе вто

рой. Давай ка хватай второго, а первого выпусти. За двумя

зайцами, сам знаешь… Нет, не поддамся, не поддамся ни за что, — с твердостью повторил он.

—Не поддавайся, — вполне по приятельски поддер

жал я.

—А соблазнительно, ох соблазнительно, — вздохнул

Подколокольников с нескрываемым сожалением, но тут же с еще большей решительностью заявил: — А отрезать

необходимо. Отрубить даже…

И подумав, собравшись с духом, приступил к рассказу.

241

Сон Серафима Подколокольникова

Загад не бывает богат

— Будто пробудился я после крепкого сна на дачной

веранде, — внезапно начал ровным голосом Подколоколь ников, как бы размеренно диктуя рассказ и даже не очень заботясь о том, слушаю я его или нет. — Да, проснулся.

Будто утреннюю прогулку трусцой совершил, душ принял, нарочно похолоднее струю пустил, чтоб покалывало.

После легкого завтрака в самом отменном расположе нии духа поднялся в мансарду, мою уютную мансарду, уже

прогретую солнцем, благоухающую настоем хвои — для

хорошей работы ничего больше и не надо.

Ну, думаю, сегодня поработаю всласть. Пол листа, а то и больше выдам хорошего текста. Крепкого, крутого, на зависть редакторам, недругам и друзьям.

Итут же осаживаю себя: «Стоп, уймись, помни: загад

не бывает богат». Так говаривала бабушка, почти провиди ца, как и многие умудренные к старости люди.

Иточно. На первой же фразе забарахлила пишущая ма шинка. Моя легкая сверхпортативная немецкой работы под названием «Колибри». Даже «Колибри люкс».

Лет тридцать назад, когда только начинал работать в молодежке, в один из приездов в Москву, еще до знаком

ства нашего, купил. Возле Пушкинской площади был ма

газин по продаже пишущих машин, он и сейчас есть, но

уже не то, совсем не то. А тогда машинок этих разных ка либров — глаза разбегались.

242

Я сразу нацелился на аккуратненькую «Колибри». Были они двух сортов, внешне ничем не отличались. Одна

стоила сто двадцать рублей, а другая на сорок дороже.

У той, что дешевле стоила, футляр был поприглядис тей. Я было на нее и соблазнился. Но стой, думаю, тут что

то скрыто — раз футляр попроще, а стоимость выше, зна

чит, чем то другим берет.

Пригляделся, и верно: сорок то рубликов накинули,

оказывается, за крупный шрифт. Я уже тогда знал, что с мелким шрифтом рукопись ни в одной редакции не при

мут. Хотя опыта у меня было, можно сказать, никакого, но

«мы все глядим в Наполеоны», уже тогда твердо верил —

торить мне дороги по редакциям. Без этого будущего свое

го уже не представлял.

Тряхнул тощеньким тогда карманом, отстегнул лиш

нюю сороковку. И не прогадал. Многим, кто этого не сде

лал, пришлось впоследствии крупным шрифтом обзаво

дится, по кустарям бегать, припаивать. Да разве заводскую

работу с кустарной сравнишь. Хотя, ничего не скажешь, умельцы попадаются изрядные. А я ни хлопот, ни забот

все годы не ведал.

Стех пор моя «Колибри люкс» не то что служила верой

иправдой, а, больше скажу, кормила и прославляла.

Сколько же я на ней бумаги извел! С тонну будет. Если

меньше, то, пожалуй, малость. Сами знаете, «единого сло ва ради…»

Да что о том толковать, известно же, сколько дельного

вышло. А отходы у нас один к десяти. Это еще хорошо, а то и к пятидесяти, и к ста! Воловья работа! Это еще, если память не изменяет, Бальзак сказал. А он знал, что гово рил. Словом, досталось моей «Колибри» — и как часы.

Правда, здесь, уже в Москве, когда жизнь моя вполне

наладилась, в положенный срок являлся мастер, с которым поддерживаю добрые отношения. Жизнь вынудила обзаво диться «своими» мастерами: «свой» телевизионный, «свой» автомеханик, «свой» слесарь, одновременно и электрик, «свой» плотник, «свой» портной — это уж само собой,

«свой» врач и т.д. А что поделаешь? Со «Службой быта» на

маешься, нервов истреплешь, качества не спрашивай. А тут

интеллигентное обслуживание, даже дружеское отношение, гарантия само собой, и переплачиваешь по божески.

243

Горя со своей «Колибри» за весь долгий срок не знал. И нравилась она мне своей миниатюрностью, на письмен

ном столе мало места занимает, и легкая, даже в дороге

необременительна. И ход плавный, и удара требует не сильного. У хорошей вещи много достоинств.

Да и привычка не последнее дело. Случалось садиться

за чужие машинки у друзей или в редакциях, в издатель

стве — абзац срочно переформулировать, вставочку не

большую спешно переписать, — мучение да и только. Руки не слушается, ход не тот, в рычажках путаешься. А

из за этого с мысли сбиваешься, чуть не на каждой букве

спотыкаешься. Какая уж работа.

И вот на тебе, с первой фразы моя «Колибри» закап

ризничала. Ткнул в одну клавишу, в другую, буквы запада ют, текст ни с того ни с сего ползет этакой лесенкой.

Ткнешь пальцем, скажем, в клавишу «м», она ударит по

ленте и намертво прилипает к валику. То же самое и с дру

гими литерами. Западают и «п», и «р», и «о», и еще не

сколько. Какие именно, не помню, а те, что назвал, будто наяву вижу. Вот какой сон!..

Естественно, от того, что дело не заладилось, в сущнос

ти, из за ерунды, — нервничаю. Пока литеру отдираешь от

валика, возвращаешь на место, забываешь, о чем и писать

собирался. А это уж совсем из себя выводит.

Не заладилось, так не заладилось

Чищу литеры, продуваю во всю силу легких, прикиды ваю — надо бы смазать. В это время поднимается Марина,

жена.

В раскрытое окно отчетливо, даром что сон, доносится нетерпеливое подрагивание заведенного «Жигуленка». У нас у каждого своя машина.

Ага, соображаю, в город собралась. Да ладно, думаю, у нее свои дела, у меня — свои. К тому же жена не всегда

докладывает, куда и зачем едет, иной раз между делом об

молвится, того и достаточно. Друг друга не стесняем.

Еще по шагам на лестнице улавливаю, что поднимается не затем только, чтобы поставить в известность об отъезде,

244

определенно что то еще нужно. Деньги? И тут же припо минаю: у нее же своя сберкнижка, и сумма на ней внуши

тельная.

Иеще больше раздражаюсь — нет, не из за денег, а из за того, что угораздило ее вот именно в такую минуту под

няться ко мне. Выбрала время.

Впрочем, у нее такая особенность появляться в самый

неподходящий момент. Она, так сказать, от рождения зап

рограммирована на это.

— Опять возишься с этой рухлядью? — с порога в раз

дражении бросает Марина.

Я уже и так заведен, почти срываясь на крик, отвечаю:

— Почему опять? «Колибри» всегда служила исправно.

Это моя любимая вещь, я к ней привык. Ты знаешь, что я люблю старые обжитые вещи, которые хорошо служат.

— Я твоя любимая вещь, хорошо тебе служу, и ты ко

мне привык. А твоей «Колибри» в обед сто лет, пора что

то получше, посовременнее завести. Слава богу, не бед

ствуешь.

В другой раз все это выслушал бы спокойно, даже скорее

всего пропустил бы мимо ушей. А тут чуть не взорвался.

— Да где ты сегодня купишь «Колибри», да еще с круп

ным шрифтом! Да и переменить машинку — все равно что

переменить судьбу.

— Все вы, писатели, артисты, художники, суеверны, как старые бабки.

— Короче, что надо? — уже не спрашиваю — рычу.

Исам себе удивляюсь. До сих пор ничего подобного не позволял.

Вот, думаю, сейчас начнется. И уже готов вильнуть хвос тиком, сбавить тон, сказать «прости» или еще что в этом

роде. Но ничего не началось. Марина холодно выкладывает:

— Деньги!

— Возьми со своей книжки.

— Мне много надо. Бестактно спрашиваю:

— На что?

Мнется, даже губку закусила.

— Ну у у, одна вещь, — тянет с непривычной для нее

стеснительностью. — По случаю предлагают. И не очень дорого.

245

В другой раз, может, и полюбопытствовал бы, что за вещь, а тут только бы отвязаться.

— Нужна моя книжка? Так она в городе, в правом верх

нем ящике письменного стола.

Мгновение спустя ее каблучки вдохновенно стучат по

лестнице.

Аккуратно смазываю «Колибри», протираю замшевым

лоскутом.

Пробую работать. Снова барахлит. Ну что нужно, чего не хватает?

Устала? Отдохни. Накрываю футляром, отодвигаю в

сторону, ясно — день для работы пропал. Не заладилось,

так не заладилось.

От многого знания…

Что ж, можно и другим заняться. Почитать, например. Из города вон сколько натащил.

На диване кипы неразобранных газет, на столе пирами

да журналов. Сколько месяцев руки не доходят. Работа

ешь, работаешь, на чтение пробуешь вечерние часы вык

роить. А не получается.

Иотдохнуть надо, чайку попить, на огонек, глядишь, сосед завернет, словцом перекинуться обязательно требу

ется, жизнь такая — проблем вопросов не убывает. Опять

же в телевизор глянуть, от жизни отставать нельзя. Перед сном пройтись — жить на природе и не воспользоваться — грех.

Идня нет. С тоской вспоминаешь, как в былине сказы

вается: «День то за днем бежит, как дожж дрожит». То есть

не видишь дня.

Взял один журнал, другой, пробежал взглядом по ог лавлениям — есть, есть что почитать. Порядочно пропу щено из того, о чем судачат и спорят не одни критики, а и широкий читатель, что на слуху у всех, о чем чуть ли не

каждый считает для себя обязательным иметь собственное

мнение.

А у меня нет собственного мнения. В разговоре глубо комысленно помалкиваю или отделываюсь самыми нео

246

пределенными фразами вроде: «Да, свежо, ново, остро, злободневно, но глубины маловато» и т.д.

И стыдно становится. Особенно во сне стыд пробирает.

Должно, во сне то совесть громче говорит… Да, совесть в ночной тиши сильно говорит, а подлая

натура какое никакое оправдание нашептывает: если в ли

тературе твердо стоишь на ногах, если не штатный критик,

то вчитываться во все и необязательно.

Даже секретари Союза не больно то обременяются чте нием, а ведь считается, будто руководят литературным

процессом. Судят обо всем по справкам, которые готовят

референты.

Удобно. Оправдываются — иначе утонешь, захлеб

нешься, да и впросак попадешь со своим субъективным мнением. Коллективное то, обкатанное, обговоренное

куда надежнее, а главное — безопаснее.

Кто что вякнул, а ты ему: «Против всех ломишься?

Твоя воля, но непродуктивно, это я тебе по дружески».

Да еще внушить это надо проникновенным задушев ным тоном. И все. И спи спокойно

Как тут не вспомнить старинный завет: от многого зна

ния многие беды проистекают. И мещанин издревле про

зорлив. Куда как прозорлив.

Для отбоя

Стал я одним из секретарей. Хлынули ко мне друзья приятели. Да не одни друзья, просто знакомые и вовсе не знакомые своими книгами завалили. Каждый сует, сопро водив лестными надписями.

Таких витиеватых славословий, полагаю, и гоголевские

чиновники столоначальникам или кому то повыше не подносили. А у нас это запросто вошло в плоть и в кровь, в

каждого въелось.

Потому как успех и благополучие не от одних твоих способностей, не от труда твоего только зависят, а больше

от словечка нужного человека, от его благосклонного кив

ка. Раз начальник — то и рука. А без руки ты что? Пустое

место — глянуть не на что.

247

Казалось бы, ты член Союза, профессионал, готова ру копись — иди с нею в издательство. Нет, жмется, ищет

протекции.

Иной раз спрашиваешь: «Для чего тебе протекция, со действие? Ведь рукопись сама за себя скажет».

Отвечает: «Скажет то скажет, да кто услышит? Ведь с

улицы явился. А звонок или словцо брошено, и совсем

другое дело».

Приходишь, тебя, может, и без улыбки, без распростер тых объятий встретят, пусть не очень ласково, но выдавят:

«А ну посмотрим, посмотрим, чем порадовали». Это если

не слишком сильная рука. А если посильнее, то и спросят

еще: «А кому желаете рукопись на рецензию?» Это уже

высший знак расположения. Считай, дело в шляпе. Беспо коиться не о чем.

Такая у нас правда. «Умей писать, но пуще того умей

печататься!»

На что больше сетует в разговорах между собой да на

собраниях братья писатели? На то, что мало друг друга читают, мало один о другом знают. Поэтому де и творчес

кого разговора не получается. На собраниях сотрясают

воздух общими фразами, а дела нет.

Грешен, сам по первости на это сетовал. И сетовал ис

кренне, в душе обида кипела.

А вот и я секретарь. Спускаюсь после заседания по лес тнице с приятелем, тоже с секретарем, но в отличие от

меня со стажем. Едва тащу разбухший портфель и еще под

мышку кое что прихватил. Приятель любопытствует:

—Для работы столько книг?

—Какое! Насовали, просят мнение высказать. Читать придется, а где время взять?

—Да ты что? Только на свет родился? Мы и так на за

седаниях и совещаниях свое творческое время гробим, а ты еще читать? Для этого придется не спать, не есть и са мому не писать…

—Так ведь обидится, коли не прочитаешь.

—И пусть.

—На собраниях колоть глаза станут, сам знаешь, какая

унас публика. Не постесняются.

—Стал секретарем — терпи. Но не безропотно, отбить ся умей.

248

—Как?

—Да просто. Слышал, как один из наших лидеров не

давно на собрании отбивался? Лихо. Ко мне, говорит, сот

ни писателей обращаются со всякими просьбами. Девяно ста девяти помогаю, а сотому вынужден отказать. Так этот

единственный из сотни обиженный громче всех кричит:

секретари никому не помогают. Попробуй докажи, что

всем помогаешь, только ему и не помог. И бей в эту точку.

Втолковывай, что это и есть святая правда. Неважно при этом, помог ты на самом деле девяноста девяти или только

одному. Стой на своем.

—Дела, понятно: звонишь, ходатайствуешь, бумаги пи

шешь, просишь, там многое и не от тебя зависит. А книгу

то прочел — не прочел — видно.

—Простота, — с укоризной продолжает наставлять при

ятель. — Меня в свое время тоже заваливали своими творе

ниями, теперь поменьше тащат, но грех жаловаться, не

обижают. А читать некогда. И не читаю. И вот как то один

из дарителей не постеснялся на общем собрании вмазать: «Я тебе книгу подарил, ты обещал прочитать и слово ска

зать, не удосужился. Но я ему все равно врезал: «Милый

мой, — сказал я ему так задушевно ласково, — каюсь, не

перелистал, именно до твоей книги руки и не дошли. Про

сти. Зато сколько других прочитал. Не только прочитал, а

подробные отзывы высказал, даже письма написал. Вот эти люди сидят в зале». И назвал одного, другого, третьего.

Они, говорю, и подтвердить могут. Закивали названные в

знак истинности моих слов. А тебя, сказал я далее, искрен не благодарю за понимание. Обязательно разыщу твой ро ман (хотя уж и не помню, что именно он мне дарил — ро ман, повесть, а может, и сборник какой), — прочту и мне

ния своего не утаю. Вот так. В год три четыре книги про

сматриваю бегло для отбоя, иной раз рецензии пробегу, го товое мнение подхватываю. И довольно. Иначе нельзя, пропадешь. И ты три четыре пробеги, пригодится на со брании высказать, в разговоре конкретное словцо вста вишь. Общее мнение на твоей стороне будет. Гарантирую.

Подло, подло все это, думаю во сне. И во сне же тянусь

кстопке подаренных, но нечитаных книг.

А беру вопреки намерению журналы. Листаю. Плато нов, Булгаков, Набоков, Замятин, Пильняк, самиздатовс

249

кие сочинения косяком пошли — все любопытно, все чи тать надо. Остановился на Набокове. Слава большая, а

путного пока мало известно.

Некто Иквашин

Только начал, по лестнице этакие командорские шаги. Кого, думаю, несет?

От мощного удара дверь распахивается с грохотом. В

проеме вырастает фигура соседа по даче, кинодраматурга

Федора Иквашина. Долговязый и худой, он вдруг предстал

таким раздутым, что подумалось: в дверь не протиснется. А ведь протиснулся. И еще как ловко. Впрочем, это в

его натуре: человек удачливый, безбедный, разумеется,

эпикуреец, во всем широкий и бесцеремонный, в разгово

ре громогласный.

В руках у него толстая можжевеловая палка, зачерненная дымом и покрытая лаком. С ней он никогда не расстается.

Стукнув ею в пол, Иквашин громоподобно возгласил:

—Знаю, русские писатели любят, когда им мешают ра

ботать! Это еще Тургеневым засвидетельствовано. А клас

сики всегда правы, потому они и классики. На этом осно

вании извинений не приношу. Да к тому же ты и не рабо таешь.

Сказав это, Иквашин плюхнулся на диван, достал пла

ток, вытер лицо, охнул в знак облегчения и скаламбурил:

—Тяжело лезть на колокольню Подколокольникова, —

ираскатисто рассмеялся своей шутке.

Смотрю на незваного гостя не слишком приветливо,

прикидываю, явился с какой нибудь ерундой и так не ко

времени. И вместе с тем угодливо смиряюсь — знать, день такой выпал, ничего не попишешь.

—Слышь ка, — не оборачиваясь, продолжает Федор, — ведь я по делу влез.

—По какому? — Признаться, не часто он по делу заг

лядывает, больше насчет того, чтобы лишнюю опрокинуть

внеурочный час.

—Да не одолжишь ли, понимаешь, полсотни? Найдется?

—Полсотни найдется.

250