Третий прыжок кенгуру. Повести

тью, как будто это осчастливило ее на всю жизнь. Едва ус пев перевести дыхание, торопливо продолжила: — Вино

вата, уже десять, девять, восемь… Все мы, дорогие теле

зрители, видим, каким уверенным шагом, с каким невоз мутимым самообладанием двигается к установленному в

центре зеленого поля помосту Аким Востроносов. Честное

слово, дорогие товарищи, нельзя не позавидовать такому

спокойствию и такой уверенности. В руках писателя боль

шой белый конверт, на котором что то размашисто начер тано. Попрошу нашего оператора показать крупным пла

ном конверт… Вот так, большое спасибо… Вы разбираете

надпись на конверте? Я, например, четко вижу — на белом

конверте стремительным почерком шариковой ручкой на

чертано: «Третий прыжок кенгуру». Вы видите, видите? — обратилась дикторша к своему напарнику.

—Отлично вижу, — охотно отозвался тот, — неожидан

ное и, я бы сказал, интригующее заглавие. Одно необыч

ное заглавие дает основания предположить, что всех нас

ждет увлекательное, даже захватывающее чтение…

—Но простите, — перебила дикторша, — я вынуждена

прервать вас. Дело в том, что на помост ступил Аким Вос

троносов. Кто то из остряков, я это слышала собственны

ми ушами, проходя мимо помоста, заметил: лобное место

для гения. Вот уж неверно, я бы сказала, ничего похожего.

Но, простите, я умолкаю, ибо наступают самые напряжен ные минуты, давайте, друзья, молча понаблюдаем за про

исходящим, — голос ее смолк, будто его внезапно выклю

чили или, говоря по телевизионному, вырубили. Телеви зионная камера молча фиксировала происходящее.

Редактор Большеухов в этот момент с подобающей ми нуте и возложенной на него миссии торжественностью

поднялся и, шагнув к Востроносову, принял из его рук

конверт, внимательно прочитал начертанную на нем над пись. Затем, подняв над головой, продемонстрировал кон верт каждой из четырех трибун. И лишь после этого пред седатель обошел членов жюри, показывая каждому в от дельности полученный конверт, к которому было прико

вано всеобщее внимание. Некоторые члены жюри благо

говейно прикасались к поднесенному конверту, были та

кие, которые пробовали прикинуть вес рукописи, как буд то это могло что нибудь значить. Когда все члены жюри

211

оказались обнесены и каждый насладился созерцанием конверта, Большеухов натренированным жестом вскрыл

конверт, извлек из него не очень толстую рукопись и пере

дал ее Никодиму Сергеевичу. Все это делалось в напря женнейшей тишине, какая устанавливается в природе

только перед сильной грозой.

Но когда ученый Кузин поднес рукопись к машине, на

ступила, можно сказать, мертвая тишина, все в нетерпели

вом ожидании так замерли, что можно, пожалуй, пору читься за то, что каждый отчетливо слышал, как бьется не

только его взволнованное сердце, а и сердца соседей спра

ва и слева. И мы все у домашнего телевизора замерли и на

пряглись, даже мой сын, взиравший на все происходящее

со свойственной нынешней молодежи скептической иро нией, на какое то время буквально оцепенел так, что его

не стало слышно.

Камеры дали крупным планом лицевую шкалу маши

ны. И все, у кого не было цветного телевизора, я уверен,

ибо сам пережил, больше всего досадовали в эти минуты на то, что не удосужились скопить денег или не решились

сделать такое необходимое приобретение. Те, кто был на

стадионе, рассказывали потом, с каким всепоглощающим

вниманием они следили за неторопливым разноцветным

миганием различных лампочек, пробивавшихся сквозь

заднюю решетку умного аппарата. Мы же, сидевшие у до машних телевизоров, не углядели даже, какая именно

шкала зажглась после того, как машина проанализировала

рукопись. Но зато мы насладились громовым возгласом известного спортивного комментатора, который в этот раз по какой то причине не вел репортажа, но в самый после дний момент непостижимым образом все же прорвался к

микрофону и прокричал таки свое единственное слово:

— Гениально о о!! — раскатисто знакомо неслось над ста дионом и в микрофоны, можно сказать, на весь мир, как ког да то неслось восторженно исторгнутое с хрипотцой корот кое, но растягиваемое сколько хватало дыхания: — Го о о л!!

Комментатор возопил это так, как не вопил в Канаде,

когда советские хоккеисты забивали свои ошеломляющие

шайбы, решавшие исход немыслимой суперсерии игр.

А что творилось в эти мгновения на стадионе! Люди по вскакали с мест, кричали, размахивали руками, бросали в

212

воздух кепки, шляпы, платки и разные легкие предметы. В тот же момент в небо взлетели голуби и разноцветные

шары. Много много голубей и много много шаров, не

сотни, а тысячи и тысячи. Словом, ликование было всеоб щим и бурным. Вы чувствуете, как немеет мой язык при

описании столь волнующего момента. Одно могу сказать:

в эту минуту невольно подумалось: где гроза, там и ведро!

Диктор, до предела напрягая голосовые связки, вдохно

венно продолжал:

—Итак, друзья мои, загадочное произведение «Третий

прыжок кенгуру» нашего почитаемого Акима Востроносо

ва, теперь это мы можем утверждать с полнейшим основа

нием, оказалось великим произведением. Гениальный пи

сатель, это мы теперь произносим твердо, уверенно, одер жал неоспоримую победу.

А охваченная нетерпением дикторша подхватила:

—Да, да, мы стали свидетелями полнейшего триумфа

гения Акима Востроносова. Я думаю, не одна я в эти ми

нуты готова заключить в объятия и пылко расцеловать ге ниального писателя…

Камеры телерепортеров, естественно, были направле

ны в эти минуты на славного победителя. Аким Востроно

сов стоял на деревянном помосте и торжествующе счаст

ливо улыбался. Он отрывисто мотал головой, неуклюже

раскланиваясь на все четыре стороны, адресуя улыбки по очередно западной, восточной, северной и южной трибу

нам. Делал он это недолго, ибо через минуту властным же

стом триумфатора протянул руку за текстом повести к со вершенно поникшему и растерянному Кузину.

Бедный Никодим Сергеевич едва держался на ногах, это отлично было видно даже по телевизору. Ученый был

растерян, уж кто кто, а он то такого оборота никак не

ожидал. Неуверенными движениями кибернетик выкру тил из аппарата гениальную рукопись, а затем подал ее ав тору с таким растерянным чувством, какое так не шло его прекрасному и гордому лицу, всей его осанистой фигуре, его привычно властным жестам и причиняло ученому та

кие страдания, что мне сделалось невыносимо жалко его и

яот огорчения поспешил выключить телевизор.

213

Глава пятнадцатая

и последняя, в которой события еще раз меняют ход и все окончательно разъясняется.

Позднее я узнал, что произошло на стадионе после

того, как я выключил телевизор.

Аким Востроносов, получив рукопись, небрежно свер

нул ее в трубку, сунул в карман пиджака и тут же пригла

сил всех членов жюри отпраздновать победу. Под всеоб

щие ликующие возгласы он неторопливо дошел до маши

ны, стоявшей у кромки зеленого поля, сел в нее и укатил. Члены жюри тут же поспешили за ним, сопровождаемые,

как и счастливый триумфатор, оглушительными аплодис

ментами многотысячных трибун.

На помосте остался один Никодим Сергеевич Кузин.

На глазах всего честного народа ученый в изнеможении

опустился на помост и сидел в растерянности до тех пор, пока служители не прибежали убирать деревянный на стил, чтобы приготовить поле к игре. Один из служителей

помог ученому подняться, усадил на стул, а потом, повре

менив минуту, участливо проговорил:

—Пора, гражданин хороший, и по домам. Мы игру задерживать не имеем права, за это с нас спросится. Строго спросится. Куда эту штуковину прикажете? — он

кивнул на аппарат, подтвердивший гениальность Востро

носова.

Никодим Сергеевич вялым жестом указал в направле нии бетонного выхода.

—Там ваш транспорт?

Кузин кивнул.

— Давай, Семен, бери за другой угол, — обратился слу

житель к своему напарнику и добавил, напрягаясь: — Чи

жолая, едри ее в луковицу, штуковина.

214

—Дак ведь техника самого высокого разряда, — под твердил Семен и заметил: — Вдвоем не утянем. А ну, по

моги, ребята. Осторожно хватай ее, не покалечь.

Служители с напрягающимися красными затылками, демонстрируя трудовой энтузиазм, поволокли, как мы

знаем, не такой уж и тяжелый аппарат Кузина с поля. По

том легкой пробежкой вернулись и расторопно принялись

собирать стулья и щиты настила.

Никодим Сергеевич стоял некоторое время в растерян ности, то ли не мог сообразить, что происходит, то ли не

зная, что делать. Один из служителей подошел к нему и

протянул только что подобранный листок, оказавшийся

каким то образом в щели между щитами.

—Вот, может, важная какая бумажка, — сказал служи тель, поднявший листок, — спохватитесь потом…

Кузин машинально взял листок, сунул было его в кар

ман, но рука наткнулась на лежавший там бутерброд, за

ботливо положенный женой. Она имела обыкновение де

лать это каждый раз, когда мужу предстояло какое нибудь трудное дело и он в этом случае обычно забывал, увлек

шись, вовремя перекусить. Никодим Сергеевич достал бу

терброд, бессмысленно посмотрел на него, есть ему не хо

телось, обернул его и опять сунул в карман.

Когда помост был убран, один из служителей взял под

руки совершенно обессилевшего ученого и, обращаясь с ним как с больным, повел к выходу, приговаривая:

—Пойдемте, гражданин хороший, не расстраивайтесь,

не переживайте, все помаленьку образуется, все окажется на своем месте, как тому и положено быть.

Но вряд ли Никодим Сергеевич слышал эти добрые увещевания, он не помнил, как покинул стадион и оказал

ся дома. Вернувшись, сказал жене, чтобы его никто ни в

коем случае не беспокоил, отключил телефон и заперся у себя в кабинете. Жизнь для ученого кибернетика Кузина прекратилась, время остановилось, он лежал на диване, тупо смотрел в стену и ругал себя самыми последними словами, мучительно переживая не столько собственное

крушение, сколько то, что недостойным подозрением на

нес страшную обиду истинному гению, как это совершен

но бесспорно установлено теперь выверенной и отлажен ной самым тщательным образом машиной. Он думал

215

только об одном — об ужасной чудовищности того, что случилось на стадионе на глазах всего народа и чего ника

кими силами теперь не поправишь. Отныне даже на

школьных уроках литературы твое имя будут произносить в ряду презренных имен тех, кто травил и губил гениев —

Пушкина, Лермонтова, Толстого. Нет страшнее позора!

Кузин застонал от досады, закрыл глаза, он не хотел

сейчас думать, чувствовать, жить. Но он продолжал чув

ствовать, жить, и думы сами собой рождались и жгли. «Ах, да что там позор?! Если ты его заслужил, так имей

мужество стерпеть. Поделом вору и мука. Но учти, есть

кое что и похуже. Самую страшную казнь над собой бу

дешь всю оставшуюся жизнь вершить ты сам и по своей

воле. Люди, возможно, и пожалеют тебя, даже простят, но ты никогда не простишь себе содеянного позора».

Примерно так рассуждал и примерно так казнил себя

Никодим Сергеевич Кузин, лежа на диване в своем каби

нете и глядя отсутствующим взглядом в стену. Он забы

вался коротким сном, мычал и корчился от невыносимых страданий совести.

Так продолжалось ровно сутки. Потом он, вконец из

мученный, принял две таблетки снотворного, заснул и

проспал двадцать часов кряду. Спал как убитый, будто

провалился в черную бездонную яму. Домашние начали

беспокоиться, уж не произошло ли чего нибудь страшно го, потому что так долго слишком тихо было в кабинете

ученого. Но тревожить не смели, помня его строгий на

каз.

К счастью, ничего страшного не произошло. Сон по действовал на Никодима Сергеевича как самое целитель ное средство. Он пробудился бодрым и даже счастливым,

потому что был полон энергии и желания работать. А это

Кузин ценил превыше всего.

Проснувшись, Никодим Сергеевич в первые минуты даже и не вспомнил о том, что произошло на стадионе, все равно если бы там никогда и не был. Он лишь уди вился тому, что спал почему то в одежде, а не в мягкой

пижаме, к которой так привык. И еще Кузин удивился

тому, что весь письменный стол и бумаги на нем покры

ты слоем серой пыли, — это значит, соображал он, что ни сегодня утром, ни вчера и даже, пожалуй, позавчера в его

216

кабинете не убирали. Но еще больше удивился ученый тому, что его пиджак висит не в шкафу и не на плечике,

как обычно, — для научного работника, почитал он, по

рядок, даже в мелочах, важнее всего, — а просто брошен на поручень кресла.

Кузин поднял пиджак, повесил его на спинку кресла,

присел к письменному столу и зачем то полез в карман

пиджака. В правый карман. Едва опустил руку, сразу же

обнаружил жесткий сверток.

Что это? Никодим Сергеевич извлек сверток и принял

ся рассматривать. То был бутерброд, завернутый в воще

ную бумагу, а поверх нее обернутый еще листком с маши

нописным текстом на одной стороне.

С этого момента заработала память и вернула ученого к событиям, происшедшим третьего дня на стадионе. Все

все мгновенно пронеслось перед мысленным взором Ку

зина. Живо припомнилась даже такая малюсенькая де

таль: именно этот вот листок, в который обернут бутерб

род и промасленный меньше, служитель стадиона поднял из щели настила и подал ему. А он, подержав некоторое

время бумагу в руке, не сообразив, что с ней делать, еще

раз обернул бутерброд и сунул в карман.

И тут Никодима Сергеевича осенила догадка — а ведь

этот листок есть не что иное, как страница из гениальной

повести Акима Востроносова «Третий прыжок кенгуру»! Да, да, Кузин совершенно отчетливо припомнил, как в тот

момент, когда он выкручивал рукопись из аппарата, что

то белое мелькнуло и косо кануло под настил. Теперь Ку зин окончательно понял, что это листок из гениальной ру кописи. Никодим Сергеевич осторожно разгладил мятый листок, и первой мыслью было непременно вернуть его

гениальному автору. Таково было первое побуждение, но

тут же проснулось и любопытство, и мелькнула счастливая мысль: «Пушкина и Лермонтова можно узнать по одной единственной строфе, даже по одной строке. Гоголя и Толстого отличишь по абзацу, по одной характерной фра зе. А тут не строка, не абзац — целая страница гениально

го текста!

Никодим Сергеевич принялся читать драгоценную

страницу. Первая фраза звучала так: «Анна встретила Вронского».

217

Кузин разразился хохотом. Такой оглушительный, та кой веселый смех зазвучал в кабинете ученого, что все до

машние вздрогнули и испуганно насторожились.

Минуты три смеялся Никодим Сергеевич, хохотал во все горло, весело, легко, беззаботно, так что и у домашних

стало легко на сердце, а потом, вытирая счастливые слезы,

захлопал в ладоши и закричал:

— Гениально! «Третий прыжок» и… — тут ученый, все

еще не в силах унять смех, уже не выкрикнул, а просто нал: — Гениально!!!

1974

218

Íастоящее счастье, проснувшись, ощутить неистовое желание работать. Будто за время ночного отдыха оно ко пилось и копилось, зрело и вот, с пробуждением, заявляет о себе радостным нетерпением, приятным покалыванием в каждом суставчике, в кончиках пальцев, поднимается теп лой волной в сердце, разливается по всему, готовому к дей ствию телу.

В нетерпении завтракаешь, садишься к столу, уже обка тав в уме так и этак первую фразу. Как много от нее зави сит! Это ведь и разбег, и ритм, и тональность — все то, от чего зависит дальнейший ход мысли, тот внутренний на строй, что так поможет выдержать верное направление, не свернуть в сторону, не сбиться, не запутаться. Мысль спо собна запутаться куда хуже, нежели, скажем, клубок ни ток, с которым забавлялся озорной котенок.

Вот в такой час требовательно зазвонил телефон. Зво нок подействовал парализующе: облюбованная и обкатанная фраза мгновенно упорхнула, карандаш сам собой выпал из пальцев, телефонная трубка оказалась возле уха.

— Здорово, классик, — пророкотал ломающийся басок, еще не начальственный, но уже сознающий свое превосход ство над многими и многими, вполне напоминающий, что мо жет позволить себе и снисходительность, и иронию в удоб ном случае.

Я узнал Серафима Подколокольникова. Когда то этот голос был хорошо мне знаком, привычен до надоедливости, ибо перезванивались мы ежедневно. И в большинстве случаев не по моему почину. Давненько, правда, это было, когда Се рафим только только перебрался в столицу...

220