Третий прыжок кенгуру. Повести

Разговор получился сухой и даже резкий. Никодим Сергеевич заявил, что он может помочь лишь одним — в

ближайшие дни отладить машину и тогда еще раз прове

рить степень достоинства его произведений. Аким понял, какому риску подвергается, и запротестовал — к старым

вещам нет смысла возвращаться, а вот новую рукопись го

тов пропустить через машину и безропотно принять лю

бой приговор. Кузин согласился.

Разговор не развеял тревоги Акима. Проклятая маши на, не будь ее, и горя не знал бы. А теперь придется му

читься, чем все кончится, когда Кузин исправит...

В расстроенных чувствах он немедля доложил обо всем

по телефону Кавалергардову, сказав в заключение, что

спешит воспользоваться его спасительным советом и тут же поедет оформлять командировку к черту на рога. Но

пыл его охладил Илларион Варсанофьевич.

— Никуда тебе ехать пока нельзя, — решительно заявил

он. — Я еще поразмыслил в тиши, и вот что выходит. Твой

отъезд на бегство, понимаешь, будет смахивать. Наоборот, надо чаще появляться на людях. И держаться поосанистей.

Попробую устроить срочное переиздание твоих повестей.

Организуем еще две три хвалебные рецензии, сунем в раз

ные комиссии и комитеты, чтобы чувствовали авторитет.

Поддержим. Можешь не сомневаться. Главное, на прово

кации не поддавайся.

Хотя план существенно менялся, но разговор с Кава

лергардовым приободрил Акима.

После этого он вместе с женой и в самом деле стал чаще вертеться на людях — бывал на премьерах, не про пускал вернисажей, не пренебрегал спортивными соревно ваниями, особенно теми, что транслировались по телевиде

нию. Старался держаться победителем, в чем, даже несмот

ря на первоначальную робость, определенно преуспел. Разговаривал свободно и весело, врал, что вовсю рабо

тает над новой вещью, теперь это уже роман, который пи шется на едином дыхании. Однако о чем новый роман, не считал возможным распространяться загодя, со временем

все станет известно, а перескажешь — самому себе дорогу

перебежишь, не так пересказанное напишешь. Все это вы

ходило вроде бы натурально, убедительно, даже самому хотелось верить, что все идет лучшим образом.

191

Но прежнего спокойствия не было. Время от времени Акиму приходилось все же испытывать болезненные уко

лы самолюбия. За спиной нет нет да и раздавался недо

брый шепот, кое кто демонстративно отвернулся, сочини ли ядовитую эпиграммку.

Все это куда бы еще ни шло. Приходилось терпеть уко

лы и побольнее. Дело с переизданием повестей, несмотря

на все усилия Кавалергардова, тормозились. Бюро пропа

ганды, раньше чуть ли не ежедневно молившее Акима о разных выступлениях, предлагая по две три ставки за раз,

теперь откровенно его игнорировало. И даже ближайший

друг из друзей Артур Подлиповский, по всей видимости,

охладел к работе над либретто. Яснее ясного было, что все

это неспроста.

Нервы иной раз не выдерживали, и Аким изливал свои

обиды на широкой груди Кавалергардова.

—Да, — соглашался с сетованием юного гения Илла

рион Варсанофеьвич, — ехидства кругом много. На днях

мы, редактора, обедали вместе, так в меня столько иголок вогнали, веришь ли, еле стерпел. Я им и так и эдак втолко

вывал, что, мол, все это злокозненные слухи, типичная

идеологическая диверсия.

—Убедили? — с надеждой перебил шефа Аким.

—Не уверен, — чистосердечно признался Кавалергар

дов.— Слухи сильно действуют на мозги. Наши с тобой враги это знают и пользуются поганым оружием.

Востроносов совсем было поник. Шеф заметил и власт

но прикрикнул:

—Не смей, понимаешь, раскисать. Еще ничего не про играно, будет и на нашей улице праздник. Будет!

Такие разговоры утешали, но не надолго. Аким улавли

вал, что мельтешение на премьерах и вернисажах, появле

ние на заседаниях всяких комиссий и комитетов, даже участие в дискуссиях — все это суета. На нем все равно многие поставили крест и окончательно отвернулись.

«Ну и черт с ними!» — говорил себе, раздражаясь, Аким. И замыкался, нигде не показывался. На время ус

покаивался. Ему порой нравилось жить тихо. Являлось

желание смириться со всем, чтобы, отойдя и набравшись

сил, затем снова прогреметь, создав нечто бесспорно та лантливое. Что именно, он и сам не знал, но непременно

192

нечто такое, что опять привлечет к себе всеобщее внима ние. Жизнь вся впереди!

— Я еще всем покажу! — грозил он изредка, оставаясь в

одиночестве.

Но не нами сказано: не так живи, как хочется. Едва

только Востроносов намерился не противиться временно

му забвению, как вдруг, как говорится, в один прекрасный

день над его головой снова нежданно негаданно раздался

гром небесный.

А гром этот грянул после того, как у редактора Больше

ухова выдалась свободная минута и он решил поболтать

по телефону с приятелем. Такая минута в редакционной

круговерти выпадает обычно после подписания номера на

выход в свет. Номер сдан, полосы ушли под пресс, а там и на ротацию, которая с нарастающим уханием и гудением

будет выдавать и укладывать в стопы экземпляры тиража.

В такую минуту можно после напряженной работы и

расслабиться. Правда, не совсем, не до конца. Все еще мо

жет случиться. К примеру, вбежит со всех ног «свежая го лова», есть в газете такая должность, не штатная долж

ность, а назначаемый ежедневно работник, в обязанности

которого входит только одно — свежим глазом вниматель

нейшим образом вычитать подписные полосы и, если по

требуется, немедля доложить о замеченной ошибке. Если

это случится, то как в лихорадке затрясет всех, кто имеет отношение к выпуску номера — от редактора до выпускаю

щего в типографии. Тогда придется возвращать из под

пресса матрицы, бить, даже переливать, а отпечатанные эк земпляры под нож. И все в темпе, в темпе, ибо сорвать гра фик выпуска нельзя — каждый хочет получить газету утром.

К счастью, такое бывает не каждый день. И потому

после окончания работы над номером хочется передо

хнуть, расслабиться, успокоить себя надеждой, что на этот раз никакого ЧП не произойдет. И тут важно на что то пе реключиться, позвонить, к примеру, приятелю, если есть повод. А повод у Большеухова как раз подвернулся. Надо чуть чуть подзавести, как это водится между друзьями, но

в то же время и предупредить Кавалергардова, как никак

приятелю грозит неприятность.

Разговор Большеухов начал спокойно, даже нарочито спокойно.

193

— Как живешь можешь, Илларион?

Кавалергардов тем не менее насторожился: звонок по

здноватый, неурочный. Большеухов редко в такое время

звонил. Если бы речь шла только о том, как живешь мо жешь, то можно бы и до завтра подождать. Значит, что то

есть. Тем не менее Кавалергардов ответил в тон, спокойно:

—Пока можется. Не особо чтоб, но можется. Что еще

скажешь, чем порадуешь?

—Да чем порадовать? — томил душу Большеухов, вро де бы не решаясь выложить то, чего ради взялся звонить.

—Не обрадуешь, так огорчишь. Ладно, выкладывай.

—Привет тебе и твоему крестнику Акиму Востроносо

ву от члена корреспондента Кузина.

—Ты что, с ним виделся? — встрепенулся Илларион Варсанофьевич. — Что он тебе наговорил?

—Где там видеться, он же сейчас симпозиум заворачи

вает. Недоступен.

—Так какой же привет? — в голосе Кавалергардова по

слышалось раздражение.

—Отчет с ихнего симпозиума печатаем. Ты, поди, га

зетных отчетов и не читаешь, — попрекнул приятеля

Большеухов. — А на этот раз взгляни, имеет смысл… —

Большеухов и еще бы распространялся насчет отчета с

симпозиума, но как раз в этот момент ему принесли остро

пахнущий типографской краской сигнальный экземпляр, который безотлагательно требовалось просмотреть и под

писать на выход в свет. — Извини, брат, сигнал на стол

положили, потом договорим.

Но потом они не договорили. Минут через пятнадцать Кавалергардов сам позвонил Большеухову, но ему ответи ли, что редактор подписал номер и уехал.

Илларион Варсанофьевич остался в полном неведении,

что за привет ему и Акиму послал член корреспондент Ку зин и каким образом газетный отчет о работе симпозиума кибернетиков может касаться их обоих. Возможно, Нико дим Сергеевич просто похвастался практическим приме нением машины? Возможно, и беспокоиться нет основа

ний. Но стал ли бы без сколько нибудь серьезного повода

звонить Большеухов? Сомнительно.

Неясная тревога точила сердце, и потому Илларион Варсанофьевич дурно спал, поднялся с зарей и одним из

194

первых появился у только что открывшегося газетного ки оска, взял несколько газет, поместивших отчеты, одни в

кратком изложении, другие в более полном, и тут же с

жадностью пробежал их глазами.

Из подробного отчета следовало, что на очередном пле

нарном заседании со справкой выступил глава советских

электроников и кибернетиков Никодим Сергеевич Кузин

и в пух и прах разбил выступления некоторых представи

телей западной науки, утверждавших, что думающие ма шины ближайшего поколения смогут заменить человека в

любой сфере интеллектуальной деятельности и даже вый

дут из под контроля их творцов. В качестве примера при

оритета живого человеческого разума над механическим

интеллектом Никодим Сергеевич рассказал о случае с ру кописью повести писателя Акима Востроносова «Наше

время». В газетном отчете приводилось такое высказыва

ние ученого: «Да, машина во много раз превосходит чело

веческий разум в быстроте действий. Ее можно будет ос

настить таким образом, что она получит возможность кор ректировать собственные ошибки и даже устранять их. Но

контролировать любой механизм — неотъемлемая преро

гатива человека!»

Кавалергардов тут же поднял с постели ранним звонком

юного гения и прочитал ему те места в газетном отчете, ко

торые прямо касались их обоих, сказав в заключение:

— Вот так то, друг. Такие, как говорится, пироги.

Если Илларион Варсанофьевич говорил спокойно, то

молодой гений буквально взорвался.

—Это подло! Подло! — вскричал он. — Мы же догово рились, сам Кузин обещал не передавать огласке… А тут на весь свет… Какая непорядочность! Да на него за это в

суд, в суд…

—Не кипятись попусту, — оборвал Кавалергардов, — тут надо действовать, а не сотрясать воздух. Необходимые меры принимать. Решительные. И быстро.

—Какие меры, какие меры? — чуть не плача вопрошал Востроносов, он весь дрожал от негодования. — Какие, к

черту, меры?!

—Кончай истерику, — властно потребовал Илларион

Варсанофьевич, — и слушай внимательно. Нам надо идти, как говорится, ва банк!

195

При этих словах Аким издал не то вопль, не то стон, но его собеседник не обратил на это внимания и продолжал:

—Будем твердо стоять на том, что это происки, Кузин

спровоцирован, все это возня группировщиков и сомни тельных людей. Вместе с нами хотят запугать и скомпро

метировать выдающегося ученого…

—Какой он выдающийся ученый, он интриган!

—Помолчи, мальчишка, слушай, что старшие говорят.

Кузин нам нужен не как враг, а как союзник…

—Такой союзник — хуже врага, — не унимался Аким.

—Не перебивай меня! И запоминай: никакой машины

мы не боимся. Слышишь, не боимся. Держись того, что

вот будет готова новая вещь — суйте в любую машину, не

страшно. Силу свою покажи, силу. Присутствие духа, а не растерянность.

Юный гений мыкнул в трубку что то неопределенное,

что шеф и опекун принял за согласие, а на самом деле

Аким подумал: «Тебе то легко соглашаться, пусть в любую

машину. Совать то будут меня. А чем это обернется?» А Кавалергардов между тем продолжал:

—Тебе вольно или невольно нанесли, если хочешь,

публичное оскорбление. Будем настаивать на публичной

реабилитации. Только публичной, гласной. Широкоглас

ной, я бы сказал.

—Каким образом? — простонал Востроносов.

—Это придется обдумать. Хорошенько обдумать. Через

полчаса будь в редакции. Там и решим.

Когда Аким появился, шеф встретил его сообщением, которому открыто радовался:

—С Никодимом Сергеевичем Кузиным я уже догово рился, через час будет здесь. Уверял, что все вышло чуть

ли не случайно, вырвалось, так сказать, в пылу полемики.

Только только не извинялся. Вот на это и будем наседать. Мы его, голубчика, дожмем.

—Может, требовать опровержения? Ведь это всего лишь газетный отчет. Могли быть искажения, неточнос ти…

—Думал я об этом. Ерунда. Кузин на это не пойдет,

ученые такой народ, их не свернешь. Такого противника

надо валить, как англичане говорят, железным кулаком в бархатной перчатке. И неотразимо точным ударом.

196

Востроносов глянул вопросительно и с надеждой на своего заступника. А Кавалерградов подошел к нему, по

ложил руку на острое мальчишеское плечо и внушительно

проговорил:

—Ты напишешь новую гениальную вещь. Только гени

альную! Другого выхода нет. Это должно быть ясно тебе.

Аким похолодел и с болью выдавил:

—Легко сказать — должен. И заурядная то может не

получиться. Да еще в такой нервозной обстановке…

—Значит, ты не гений, — глядя в глаза своему юному

другу, проговорил Илларион Варсанофьевич. — Не гений.

Только и всего. Возвращайся в свою Ивановку…

При этих словах кровь ударила в голову Акима, он

почувствовал, что все действительно рушится, с какой то особенной отчетливостью представил себе, как все летит

втартарары — и его слава, и благополучная жизнь, ухо

дит Меточка, которая сейчас, особенно сейчас показа

лась ему истинной прелестью и он понял, как ее любит

и как, лишившись всего, он превращается в ничто, пе рестает быть, существовать, от него ничего, ну реши

тельно ничего не остается. И так не захотелось лишаться

всего этого, сдаваться без сопротивления, что он, грозно

вопросив себя: кто же ты на самом деле — гений или пол

ное ничтожество? — готов был протестующе выкрикнуть:

«Я весь выложусь, все силы отдам, а создам, обязательно создам нечто такое, что восстановит мое прежнее имя».

Он уже хотел обо всем этом сказать Иллариону Варсано

фьевичу, заверить его и подыскивал нужные выражения, но в этот момент отворилась дверь кабинета и Лилечка сообщила:

—К вам Никодим Сергеевич Кузин.

—Проси, — бросил Кавалергардов и указал Акиму на

кресло.

Кузин вошел с приветливой улыбкой, как если бы ни чего не случилось, ни в чем он не был виноват и не пред виделось неприятного или во всяком случае напряженно го разговора.

—Как же так, Никодим Сергеевич, — начал с добро

душного упрека Илларион Варсанофьевич, — дали слово и

нарушили. Некрасиво получилось. Некрасиво. И неловко даже.

197

—Вы слышали, должно быть, что еще древние говари вали: Платон мне друг, а истина — дороже, — отвечал

Кузин.

—Оставим в покое истину, — холодно возразил редак тор, — ей то все равно. А вот нам что прикажите делать?

Молодого одаренного писателя в какое положение поста

вили?

—Что ж, вины своей не отрицаю. Готов содействовать.

Подскажите, что от меня требуется?

—Присаживайтесь, подумаем, — только сейчас Кава

лергардов предложил ученому кресло.

—Я весь внимание, — присаживаясь, проговорил Ни

кодим Сергеевич.

Аким ожидал, что встреча будет носить скандальный и напряженный характер, а начало было как нельзя более

мирным и походило на светскую беседу. И это ему не нра

вилось.

—В чем проблема? — приступил к делу Кавалергардов.

—Да, в чем проблема? — подхватил Никодим Сергее вич и взял инициативу в свои руки. — Я утверждаю, что

машина из за ненормальных условий эксплуатации допу

стила ошибку. Вы настаиваете — никакой ошибки не было

исей молодой человек — гений, поверьте, ничего лично

против Акима Востроносова, — Кузин улыбнулся и благо

склонно кивнул в сторону молодого человека, — я не имею. Речь идет лишь об объективности оценки. Вы впра

ве настаивать на повторном испытании.

—Справедливо, — охотно согласился Илларион Варса нофьевич, — именно этого мы и добиваемся. С учетом лишь одного моментика.

Никодим Сергеевич подался вперед, понимая, что раз

говор подошел к главному пункту, по которому, возмож

но, придется спорить.

—В чем же этот, как вы выразились, моментик?

—Ославили нас, — Кавалергардов так и сказал «нас», — на весь свет. Так вот, и сатисфакция должна быть соответ ственной.

—В присутствии всех участников симпозиума?

—Зачем, зачем, — возразил Кавалергардов, — симпо

зиум — ваше дело, нам он ни к чему.

—Как же понимать?

198

—А так и понимать, — вступил в разговор Востроно сов, он не считал себя вправе больше молчать. — Меня

публично ошельмовали, пусть публично и будет восста

новлено мое доброе имя.

Кузин с интересом повернулся к молодому собеседнику.

—Я полагаю, это нужно не одному мне, а и для торже

ства истины, — добавил Аким и язвительно смолк.

—Согласен, — с готовностью отозвался Никодим Сер

геевич, — совершенно с вами согласен и готов содейство вать. Формы публичного удовлетворения различны. Не

будете же вы настаивать, скажем, на том, чтобы вашу но

вую рукопись запустили в машину в присутствии специ

ального жюри, к примеру… — Кузин решил предложить

что нибудь нелепое, в мозгу мелькнула шальная мысль, и он выпалил: — К примеру, на стадионе перед или в пере

рыве футбольного матча популярных команд?

—А почему бы и нет! — воскликнул в запале Востроно

сов.

И его тут же поддержал Кавалергардов. Ободренный этим, Аким продолжил:

—Именно на стадионе и именно пред большим фут

больным матчем. Перед централным матчем сезона. Я тре

бую этого! — еще более запальчиво воскликнул юноша.

Кузин удивился, растерянно улыбнулся, но, оставаясь

вежливым, кротко согласился:

—Что ж, раз вы настаиваете.

—Хлопоты со стадионом беру на себя, — заверил Ил

ларион Варсанофьевич, — состав жюри согласуем позже. Никодим Сергеевич понял, что разговор исчерпан,

поднялся, но прежде чем выйти, спросил:

—А вы понимаете, какому риску подвергаете себя? — в

его представлении шансы юного гения равнялись нулю.

—Рискуете вы, а не мы, — с угрозой отчеканил в ответ Илларион Варсанофьевич.

Кузин еще более растерянно улыбнулся и вышел. Он считал, что только наглость дает право на столь решитель ный и даже угрожающий тон. Но перед наглецами отсту

пать не имел обыкновения.

—Ну, Аким, держись, — сказал Илларион Варсанофье

вич, когда они остались вдвоем, — сейчас на тебя смотрит, можно сказать, вся Европа и даже весь мир.

199

У Востроносова, правду сказать, в этот момент душа ушла в пятки. Запал прошел, и он понимал, что надеяться

не на что, разве спасительный выход подскажет шеф, ко

торый держался в расчете на что то вызывающе самоуве ренно. Аким понимал лишь, что другого не дано, надо или

без боя сдавать свои позиции, признаваться, что ты не

тот, за кого тебя принимают и осыпают благами и славой,

или попытаться еще бороться. Авось что то выручит. Это

что то, с надеждой предположил он, должно быть у друга и покровителя — Иллариона Варсанофьевича Кавалергар

дова.

200