Третий прыжок кенгуру. Повести
.pdfкие флаконы и флакончики, о назначении которых он даже не догадывался.
После обеда, обильного и неторопливого, во время кото
рого Аким много раз смущался, все время думая с опаской о том, что он обязательно делает что то не так и не эдак, пре
вратившегося для него в настоящую пытку, хозяева пригла
сили гостя пройтись по участку, подышать воздухом.
Участок был столь обширен, что за домом и за садом,
как показалось Акиму, тянулась самая настоящая роща из русского разнолесья — сосен, елей, берез, осин, орешни
ка, малиновых зарослей и мелкого подлеска. Ходить по
высокой, редкой, порыжевшей от солнца траве, обильно
усеянной сосновыми и еловыми шишками и перепрелым
валежником, было неудобно, но настоянный на дневной жаре воздух был столь ароматен и густ, богат терпкими со
сново еловыми запахами, что это маленькое неудобство
искупалось с лихвой.
Кавалергардов, Аким и красавица дама в малиновой
кофточке с кокетливыми погончиками гуляли не более получаса, разговор вели самый незначительный — о дере
вьях, травах, птицах, в большинстве своем смолкших к
этой поре. Разговор этот был легок для Востроносова,
природу он знал много лучше своих собеседников и чув
ствовал себя куда свободнее, чем за обедом. Сказав не
сколько слов о сухом жарком лете и частых лесных пожа рах, Кавалергардов начал все чаще и все аппетитнее позе
вывать, его жена красавица, заметив это, спросила:
—А ты, папочка, баиньки хочешь?
—Да, вздремнуть часок бы в самый раз, — ответил Ил ларион Варсанофьевич и предложил повернуть к дому.
Акиму отвели комнату наверху, где стояла широкая де
ревянная кровать. В комнате еще был письменный стол,
диван, платяной и книжный шкафы, словом, все необхо димое для того, чтобы можно было жить в полное удо вольствие. Но комнатой этой, как видно, пользовались не хозяева, она предназначалась лишь для гостей.
Акима провела сюда по деревянной лестнице сама кра
савица хозяйка. Толкнув дверь, она указывала на кровать
исказала:
—Располагайтесь как дома, — и многозначительно улыбнувшись и сверкнув цыганскими выразительными
121
очами, добавила, выделяя особой интонацией: — Моло дой гений.
Востроносов хотел поблагодарить даму, но опять сму
тился, ему послышалось в ее последних словах ничем не прикрытая насмешка. А может быть, и нет, возможно, это
всего лишь привычная манера разговаривать с малознако
мыми людьми в этаком шутливом и слегка ироническом
тоне? Аким не стал в этом разбираться, его и в самом деле
клонило ко сну.
Оставшись один, он задумался, где ему лучше лечь: на
кровать или на диван? Он не знал, сколько предстояло
пробыть на этой даче, рассчитывал, что, может быть, еще
сегодня поздней электричкой сможет укатить в свою Ива
новку. Если так, то какой смысл мять аккуратно застлан ную постель и пачкать чистое белье? С опаской погляды
вая на дверь, он снял неказистые туфли сандалии, кото
рых вдруг застеснялся, подумав, что в такой обувке тут и
огород копать не ходят, снял несвежие носки и, ступая на
цыпочках, осторожно приблизился к кровати, взял по душку и улегся на голом диване.
Оглушенный всем, что с ним произошло за день, Вос
троносов уснул мгновенно и проспал до темноты. Он спал
бы и дольше, если бы его не разбудили доносившиеся сни
зу голоса. Со сна не сразу сообразил, где находится, а по
том все припомнил, проворно поднялся и критически ог лядел себя — мятые брюки, мятая тенниска, — и с ужасом
подумал, как он в таком виде предстанет перед Кавалер
гардовым, его манерной женой, а может быть, даже и пе ред их гостями.
Аким после некоторого раздумья решил, что лучше все го не спускаться вниз. Осторожно ступая, он положил по
душку на прежнее место, взбив, чтобы не видно было, что
он ее касался, обулся и сел к столу, раскрыв первую по павшуюся книжку из тех, что лежали стопкой тут же.
Но читать не смог, не давали покоя тоскливые мысли о доме, о родителях, которым он не сказал, что задержится, так как сам не предполагал этого, они теперь его ждут и
будут ждать допоздна, чего доброго и до утра не лягут
спать, а потом начнут паниковать. От этих мыслей Акиму
сделалось так тягостно, что захотелось сейчас же поти хоньку спуститься вниз, проскользнуть каким нибудь та
122
ким образом, чтобы никто не увидел, и удрать, чтобы по скорее оказаться дома, хоть под утро, но непременно
дома.
И такая тоска по дому охватила Акима, что он и в са мом деле удрал бы, ни минуты не колеблясь, и поступил
бы, откровенно говоря, безусловно правильно, если бы
знал ходы и выходы в этом пугающе огромном доме и если
бы знал еще, в какой стороне тут станция и сколько надо
ехать до города. Но ничего этого наш герой не знал и по тому тоскливо думал о несбыточности своего простого же
лания до тех самых пор, пока к нему не поднялся Кавалер
гардов.
—Глаза продрал и сразу книгу, а мы тебя ждем, пони
маешь! — добродушно пробасил Илларион Варсанофье вич, взял Акима под руки, приподнял со стула и добавил: —
Пойдем, пойдем.
—Там же гости?! — испуганно проговорил Востроно
сов.
—Ну и что?
—А я в таком виде.
—Это, братец, неважно. Что вид, вид ерунда, дело по
правимое, важен ты сам.
Кавалергардов тянул Акима вниз по лестнице, настав
ляя:
—Ты главное, не тушуйся, сделаешь что не так, не об ращай внимания, увидишь, как делают другие, попра
вишься. Ты человек наблюдательный, быстренько все
схватишь.
—Вот, знакомьтесь — Аким Востроносов, — громко объявил Илларион Варсанофьевич, указывая на стоящего рядом юношу, и продолжал: — Запомните это имя, скоро
его узнает весь читающий мир. Да, да, весь читающий
мир. Следующий номер «Восхода» мы открываем его по вестью «Наше время». Смотрите, не проморгайте. Про моргаете, локти кусать будете.
Акима усадили на самое почетное место по правую руку от хозяина. За столом сидело не менее десятка гостей,
среди них кое кто показался Акиму даже знакомым, хотя
он и видел всех в первый раз.
Закусывая, Востроносов робко поглядывал на гостей. Особенно знакомым ему показался мужчина средних лет с
123
нависавшим на лоб чубом и тяжелым подбородком. Ви деть он его раньше не видел, но человек этот казался зна
комым. С трудом Аким припомнил, что, кажется, именно
этот человек вел популярную телепередачу «Слово и жизнь», которую он старался не пропускать. Рядом с ним
сидела женщина с испитым бледным лицом, затянутая вся
в черное, черноволосая, с нависавшей до самых глаз ровно
подстриженной челкой.
Перехватив взгляд Востроносова, перескакивавший с одного лица на другое, Кавалергардов спохватился:
—Прости, дружок, тебя то я всем отрекомендовал, а
тебе никого не представил. Моя оплошность, сейчас ис
правлюсь. Хотя вскоре ты их не только в лицо будешь
знать, а непременно сойдешься с ними близко. Своя бра тия. Итак, вот этот чубатый — Коренников, часто по теле
визору красуется. Кстати, Захар, ты Акима запланируй в
одну из своих передач. В ближайшую, не откладывай на
долго.
—В ближайшую при всем желании не получится, — возразил Коренников, — телевидение это такая махина, не
вдруг раскачаешь. Летние передачи по зиме записываем,
зимние — жарким летом. Но помнить буду, раз ты реко
мендуешь.
—А по моему, таскать по телевидению, по экранам, по
разным выступлениям — это только портить молодой та лант, — вступила в разговор женщина в черном, едва при
открывая при этом тонкогубый большой рот.
—Ну это ты, матушка Зоинька, зря. Перед тобой не та лант, а гений, — опять не согласился хозяин стола. — Имеющий уши да слышит — гений! Согласен, во всем нужна мера, но слава гению не помеха.
—И гению надо работать, — стояла на свом Зоинька. —
Гении — это волы, сказано не нами, но справедливо ска зано.
—Я бы на это мог ответить: гений и работает как ге ний, его общей меркой нельзя мерить. Насколько мне известно, одним из самых плодовитых писателей был
Лопе де Вега. Одних пьес оставил, кажется, более трех
сот! Чтобы сочинить столько, надо спины не разгибать,
от письменного стола не отходить, а современники ут верждают, что этого Лопе постоянно в кафе видели. И
124
таких примеров история литературы хранит предоста точно. Кстати, — обратился Кавалергардов к Акиму, —
дама, которая заботится о том, чтобы ты не разменивал
ся на всякие там рекламные выступления, наша известная поэтесса Зоя Огненная. Слыхал поди. Жутко талантливая
женщина.
Востроносов посмотрел на поэтессу и заметил, что ее
нисколько не смутили слова о том, что она жутко талантли
ва. «Должно быть, здесь такими вещами не смущаются», — сделал вывод Аким.
Хозяин стола представил и других гостей, почти все
они были соседями по дачам, некоторые пришли с жена
ми, другие без.
Когда изрядно было съедено и выпито и в заключение подано кофе с мороженым, гости начали выходить из за
стола и рассаживаться в креслах и на диванах, Кавалергар
дов оповестил:
—А теперь, друзья, я хочу вас познакомить с отрывоч
ками, только с отрывочками из повести нашего уважае мого только что открытого нами гения. — Он сказал пос
ледние слов с такой значительностью, что все должны
были понять — открыть гения куда важнее, чем быть ге
нием. — И еще вот что хочу заметить: вы первые, кто ус
лышит строки из этого замечательного произведения.
Илларион Варсанофьевич прочитал несколько лири ческих пейзажных зарисовок и колоритных жанровых сце
нок. Читал он хорошо, выразительно. Когда Кавалергар
дов начал, Аким от страха сжался: а вдруг его проза не по нравится присутствующим, вдруг это не так хорошо, да он
ивправду считал, что это не так хорошо, как преподносит размашистый и самоуверенный человек. Но когда начал
вслушиваться, то приободрился, почувствовал, что вроде
бы и не так плохо.
Кавалергардов сделал паузу, снял с носа очки, оглядел присутствующих и победоносно спросил:
—Какая лепка характеров, а? Как скуп на детали, но обратите внимание, каждая к месту, любая метко схваче
на, истинная находка. Зрение прямо таки бунинское. — И
обернувшись к Акиму, задал ему вопрос: — Где ты, братец,
откопал этих людей, как узнал их, проник каждому в са мую душу?
125
—Да я их с детства знаю, — изумился Востроносов, — они же все в нашей Ивановке живут.
—Мой вам совет, молодой человек, — подала голос по
этесса Огненная, — никуда не уезжайте из своей Иванов ки, живите там до старости в окружении своих героев.
—Это вы, Зоинька, зря, — с некоторой укоризной воз
разил Каваларгардов, — тут я решительно не согласен. На
шему Акиму нужна столица! Только в столице окрепнет и
развернется в полную силу его дарование. И он нужен сто лице!
—Шолохов всю жизнь прожил в Вешенской и ни в ка
кой среде не нуждался, — парировала Зоя Огненная.
—Ну вы еще Толстого в пример приведите, про Ясную
Поляну начните нам толковать.
—Что ж, пример не так плох, — не сдавалась Огненная,
как видно, не привыкшая уступать.
Но и Илларион Варсанофьевич был не из тех, кто легко
сдавал свои позиции.
—Вот вы привели в пример Шолохова и согласились, что и Толстой может служить образцом. Их все в подоб
ных случаях называют. А я вам скажу: вы все, в том чис
ле и вы, милая Зоинька, ошибаетесь. И сильно. И Тол
стой и Шолохов лишь исключения из правила, а не само
правило. Никто не дает себе труда посчитать, сколько
же тех, кто, начав творить в провинции, перебрались за тем в столицу, где их талант окреп и расцвел. Таких,
скажу я вам, устанешь и перечислять, скольких худож
ников, писателей, артистов, ученых пригрела на своей мощной груди, можно сказать, вскормила и вспоила столица. Возьмите ка цвет столичной творческой ин теллигенции и поинтересуйтесь, сколько среди них ее
уроженцев? Ничтожно мало. Вот об этом почему то не
думают, а стоит подумать. Как нелишне было бы прики нуть и то, скольких талантливых людей если не погубила, то задержала в творческом развитии провинция, или, как мы предпочитаем выражаться помягче, периферия. Вот об этом вы, Зоинька, никогда, уверен, не думали. А сто
ило бы.
—Да что вы все решаете за молодого человека, — про
басил Коренников, — не худо бы и его самого спросить. Как он то к этому относится?
126
И тут все обратили свои взоры к Акиму Востроносову. Он недоуменно пожал плечами и чистосердечно при
знался:
—Да я как то об этом и не думал. В Ивановке у меня дом, родители, сестра…
—И невеста, наверно, есть? — неожиданно спросила
жена Кавалергардова, до сих пор молча следившая за бесе
дой и лишь переводившая свои черные цыганские глаза с
одного говорившего на другого.
Аким покраснел, усиленно замотал головой, говоря:
—Что вы! Никакой невесты нет.
—Тогда женим, непременно женим, — хохоча, прого
ворил Коренников. И все остальные поддержали его одоб
рительным смехом.
—Тут еще мы посмотрим, — возразил всем Илларион
Варсанофьевич, тоже смеясь, — какая будет невеста. Нам
не всякая годна. Так я говорю, Аким?
Востроносов еще больше смутился, ничего на это не
ответил. Лишь покраснел как вареный рак.
—Женим, обязательно женим, — заявил Кавалергар
дов покровительственно и по отечески. — Но без спеш
ки. Вот прогремит повесть, тогда уж и все остальное бу
дем решать. А пока о повести я что то мало слышал. Как
повесть то, граждане, а? Чего отмалчиваетесь, неужели и
сказать нечего?
—Так ведь еще не читали, — резонно заметила Зоя Ог
ненная.
—Э, матушка, для того чтобы определить, каков конь як, необязательно всю бутылку выхлестать. Достаточно глотка. Для опытного дегустатора. А вас я считаю опытны ми литературными дегустаторами, — рассудил Илларион
Варсанофьвич.
После этого гости не сочли возможным отмалчиваться
ипринялись сначала не особенно пылко, а потом все больше и больше входя во вкус, хвалить прочитанные куски. Хвалить в этом кругу, как, впрочем, и ругать, даже поносить умели и делали как то, так и другое, с большой
охотой.
Всякого человека, и замечу, без особенного труда, мож
но уверить в том, что он гений, равно как и в том, что он бездарь из бездарей, надо лишь настойчиво твердить то, в
127
чем в данном случае вы желаете убедить. Не отступайтесь, и вы достигнете желаемого.
Разговоры о приписываемой ему гениальности Востро
носов воспринимал поначалу всего лишь как необидную иронию или продиктованное дружеским расположением
преувеличение. Сам он был далек от мысли о том, что на
писал действительно гениальное произведение. Он верил,
что повесть ему в общем удалась, что в ней действительно
немало выразительных эпизодов, метко схваченных харак теров, есть острота и даже, может быть, некоторая глуби
на, но что касается гениальности — явный перехлест.
Протестовать против этого сначала у него не хватило духу,
затем он посчитал несколько неучтивым в незнакомой
компании противоречить столь солидным и широко изве стным людям.
Какое то время в его сознании мелькало тревожное со
ображение о том, что его собственные опасения насчет
слишком явного следования стилистике Тургенева, Чехо
ва и Бунина, у которых он учился и даже старательно под ражал им, никак не могут остаться незамеченными не
только литераторами профессионалами, а и более или ме
нее подготовленными читателями. До сих пор слишком
явное следование кому либо из известных писателей, а
классиков в особенности, Аким искренне считал предосу
дительным, чего и сам автор должен стыдиться и всячески избегать. Но это то больше всего и ставилось ему в заслу
гу. И если сначала именно такие похвалы более всего и
смущали Востроносова, то к концу вечера незаметно для себя он уж ничего нарочитого и неестественного, а тем бо лее предосудительного в этом не видел. Более того, он все с большим и большим удовлетворением отмечал про себя,
что никакой иронии во всех расточаемых по его адресу не
померных похвалах нет, ее невозможно обнаружить при всем желании, что похвалы эти абсолютно искренни. И идут они от людей, которым дано понимать в литературе куда больше, чем ему, желторотому юнцу. Сообразив это, а мы всегда или уж во всяком случае по большей части со
ображаем лишь к своей выгоде, Аким потихоньку начал
верить в собственную гениальность.
Ощутив себя гением, Востроносов легко и просто рас прощался с гостями, перед которыми еще так недавно ро
128
бел и тушевался. И на даче Кавалергардова он вдруг по чувствовал себя не занесенным сюда волею счастливого
случая, а почетным гостем, которому положены и радуш
ный прием, и услужливо вежливое обхождение.
Гости разошлись поздненько, хозяин и хозяйка чув
ствовали себя утомленными, уже устало позевывали. Что
же касается Акима Востроносова, то день чрезмерных пе
регрузок, которые должны были бы его вымотать до
крайних пределов, теперь не казался даже утомительным. Напротив, сейчас он чувствовал прилив бодрости, приток
свежих сил и мог слушать похвалы хоть до самого утра.
Спать совсем не хотелось, и потому он не спешил под
няться в отведенную ему комнату, на что так надеялись
хозяева.
—Не перехвалили случаем тебя? — спросил, позевы
вая, Кавалергардов, не за тем чтобы услышать возраже
ния, а лишь для того, чтобы хоть что то сказать на про
щание.
Аким, хотя в душе и занесся в выси небесные, не в силу ума, а скорее по укоренившейся привычке, скромно
ответил:
—Не знаю.
—Ничего, ничего, братец, — покровительственно по
ложив тяжелую ладонь на острое мальчишеское плечо,
проговорил Илларион Варсанофьевич, — не зря говорит ся: кашу маслом не испортить. Только мой тебе отеческий
совет — не заносись. Цену знать себе надо, но заноситься —
избави бог!
—Да нет, чего уж, — опять скромно отозвался Востро носов, соображая в то же время насчет того, что пришла пора заикнуться и о более существенном обеспечении сла
вы, чем громкие слова и льстивые похвалы.
—Илларион Варсанофьевич, мне как то неудобно, — показывая на простецкую тенниску и мятые брюки, про говорил Аким, — являться на людях теперь в таком виде.
—Это ты верно, — согласился Кавалергардов, — вид у тебя не того. Значит, аванс нужен. Это мы устроим. Прав
да, главбух у нас зверь. Зимой снега не выпросишь. Но ни
чего, уломаю. У меня не вывернется.
—Надо, чтобы Акимушке кто то помог приодеться, выбрать, что нужно, что помоднее, поприличнее, — встави
129
ла свое слово и жена Кавалергардова. — Одному ему, плохо знающему город, трудновато будет. Если хочешь, я…
Тут Илларион Варсанофьевич оборвал жену:
— Поручу заведующему редакцией. Позвоню в торг, помогут в порядке исключения. А еще лучше, Лилечку от
командирую. У нее вкус есть, сделает все в лучшем виде. А
пока спать, — тут он еще раз широко зевнул и прибавил: —
Утро вечера мудренее.
На том и разошлись.
Подбодренный столь благоприятным завершением это
го необычного вечера, Аким удобно расположился на пре
красной кровати и, хотя вроде бы и не испытывал потреб
ности во сне, заснул тут же, как только голова коснулась
подушки, и проспал крепким здоровым сном без сновиде ний до самого утра.
130