Сосуд с благовониями. Ночной Фауст. Ночь в цирке. Пьесы

Не может быть.

Последний политический фарс: великий поэт, певец веры задушен пластиковым пакетом, на котором стоит марка спортивной обуви.

Этого ты хочешь? К чему придавать твоей смерти политическую окраску с душком банальности.

Поэт, убитый миром торгашей, – это недостойно тебя.

Но ты так пожелал. Что ж, я исполнитель последней воли, хотя эта последняя поэма и не в моем вкусе.

Может, ключ к ней в книге?

Посмотрим… Последняя глава. Смерть поэта. Смерти поэтов: цикута, стилеты, аспиды… (От-

крывает рукопись, там одни белые страницы).

Ничего. Ничего. Ну конечно же.

А знаешь? Я так и думал. (Накрывает пакетом лицо Фауста, но передумывает). Нет, не могу.

Не могу.

Не могу без тебя.

Хочу уехать с тобой подальше от чувства вины и умереть с тобой там, где Тоскана, бело-голубые керамические вазы, лимонные деревья в кадках на веранде, угловая комната с полустершейся фреской… Хочу прижимать твое старое тело к себе так долго, как то будет угодно жизни. Да, я отдал тебе свою юность, да, да, да.

Забыть.

Ты дал мне все, все то, чем я стал. Я ничто без тебя. Я не хочу такого конца, нет, не такого. У меня другое на уме: ты сделаешь это для меня, изобретешь для меня рай, только для меня одного. Проснешься, и мы убежим, забудем о нем, этом чудо-ребенке.

82 Ночной Фауст

Он совершенен. Хорошо. А мы нет, но мы любим друг друга. Я прочту тебе свою книгу, да, у меня есть книга, я не смел сказать тебе о ней, лгал, боялся, я прочту тебе ее, и ты не будешь надо мной смеяться.

ФАУСТ. О чем ты?

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Проснулся.

ФАУСТ. Да, доза была маловата.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ (указывая на Ариеля). Он спит.

ФАУСТ. Он заслужил покой, не станем его тревожить.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Книги нет, лишь пустые страницы.

ФАУСТ. Нет. Жизнь одного несчастного, такого же, как все.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. А я?

ФАУСТ. Я не знал, что ты меня любишь.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Уедем.

ФАУСТ. Как хочешь.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. И ты не будешь смеяться надо мной.

ФАУСТ. Не стану. А ты не будешь стыдиться моего утратившего красоту тела.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Я не стыжусь того, кого люблю.

ФАУСТ. Тогда сегодня же в путь.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Будем любить жизнь.

ФАУСТ. Будем любить время, как это умеет делать Ариель.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Ты сможешь?

ФАУСТ. Возможно, если ты поможешь мне. ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Надо разбудить его. ФАУСТ. Да. Я не осмелюсь. У него такой счаст-

ливый вид.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Разбуди его песенкой. ФАУСТ. Не сумею.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Тогда дунь ему в лицо. ФАУСТ. Не просыпается.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Погладь его.

ФАУСТ. Не просыпается.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Поцелуй в губы.

ФАУСТ. Ничего. Сердце не бьется.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Зеркало.

Фауст снимает зеркало со стены и подносит к губам Ариеля.

ФАУСТ. Ничего.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Ничего?

ФАУСТ. Ничего, зеркало не запотело.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Доза была слишком слаба для тебя и слишком сильна для него.

Нужно бросить его здесь и бежать. Бежим! ФАУСТ. Он так прекрасен.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Его нет и никогда не было.

Оставим все как есть, эта комната – его могила. ФАУСТ. Обречь его гнить, без погребения?

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Что ты предлагаешь?

ФАУСТ. Без погребения нельзя.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Мы его убили.

84 Ночной Фауст

ФАУСТ. Ты беги, тебе нужно писать книгу, я же останусь в этом аду, но оставить его не могу. Я оплачу его. Кто оплачет его, если не я? И потом… Потом… Пусть делают со мной, что хотят, отныне мне все равно, где я.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Ты свободен.

ФАУСТ. Да, свободен. Мы свободны, свободны, увы.

Великое Несчастье убегает. Фауст остается один.

Нет ничего.

Кроме улыбающегося мальчика.

Неважно, что перед лицом смерти он смеет улыбаться. Важна лишь его улыбка, то, как он запускает ладонь в волосы. Важен только ветер, лохматящий их, запах цветов.

Какое-то безразличие, свободное от чувства вины, среди разбитых судеб сверкает из глубин холодной реки меч, лежащий на совершенных по форме камнях.

На устах мальчика «сезам» нового дня, ключ к немыслимому, предугаданный рай. Не ради сегодняшнего дня он родился, а ради завтрашнего.

У него нельзя похитить сокровище возможностей, он их зачаровал своим пением, он и правда напевал что-то со сверхъестественной доверчивостью.

С доверчивостью, не свойственной бренному, повторяющемуся, греховному, со свободой, говорящей на языке, неведомом землянам.

Ветер просторов, запах соли и цветов апельсинового дерева – это запах грядущего.

Грядущее – для него, только для него, никто еще не лицезрел этого грядущего, это не море и не солнце, набившее оскомину, это некое новое светило, новый морской простор, это нетронутый, девственный песок, на котором он напишет то, что захочет.

Как он держит эту улыбку, или это она его держит, делая его впередсмотрящим, вглядывающимся в грядущее, готовым возвестить о появлении на горизонте земли, и о том, что он – король мира.

Эта улыбка, играющая на его губах, как отважился он на нее, ведь вчера еще он плакал?

А тот, кто смотрит на него, дозволено ли ему видеть эту улыбку?

Как осознать, что нет погребения, которого бы он не смог вскрыть и почерпнуть в нем все, что возможно, нет боли, которую не смог бы смахнуть мановением своего мощного крыла?

Но сумеет ли он остаться в лоне возможного? Ныне, когда он познал его, почему бы ему забыть о нем?

Он знает, он мудрейший из людей, он держит открытой книгу грядущих дней, и книгу дней минувших, и дует на страницы.

Нет иного способа существования, он знает об этом.

Как знает и о том, что любой другой долг заставил бы его ветку согнуться и сломал бы ее. Цветы лавровишни и слезы радости тяжелы для его царства.

Ему уж не дождаться иного коронования. Любое другое богатство уничтожило бы первое, он держит голубую перламутровую птицу в правой руке. Он

86 Ночной Фауст

улыбается, один жест, и он погиб. Эта улыбка – точность любви, пунктуальность надежд и священный горизонт радости.

На что способна смерть? Что она может?

Бесконечна ли она, как и его улыбка? Победительница ли она, как он, знающий, что

завтрашнему дню – быть?

Смерти нет, он это знает. Это так просто. Голубая перламутровая птица чуть шевелится,

солнце загорается у нее на голове. Коготки остры, рдеет клюв, сверкает глаз.

Как смерти стать бесконечной? Есть бесконечность любви, а двум бесконечностям не бывать.

Смерть – самозванка – обязана своими масками отраде возможного.

В мире нет ничего, кроме этого юного существа, ничего, кроме этой улыбки. Непременно нужно, чтобы был юный принц, который молча стоит на углу грязной улицы.

И когда он находит на земле осколки зеркала, он преклоняет колени и собирает их. И вновь складывает овал зеркала. Он делает это, играючи, с песней на устах, вот в чем секрет.

Зеркало снова цело, оно лежит на земле, в нем отражаются солнце, облака, вновь обретенная форма вбирает в себя все. А он, вернувший целому его цельность, позволяет ветру ласкать себя и улыбается.

Конец

Ночь в цирке

Лесному карлику посвящается.

Действующие лица

ЧАРОДЕЙ.

АЛКМЕНА.

АМФИТРИОН.

НИКОЛА. ЖЕНЩИНА-ЗМЕЯ. СКЕЛЕТ.

МИСС НАЙФ. КЛОУНЕССА.

Ярмарочная площадь.

Вглубине небольшой цирк.

Вкибитке сидит Чародей и снимает с лица грим.

На авансцену выходит Никола и отвязывает козочку. Появляются Амфитрион и Алкмена.

АЛКМЕНА. Вот все, что я люблю!

ЧАРОДЕЙ. Неблагодарная публика, поздний вечер, час, когда актеры сбрасывают с себя личины!

АМФИТРИОН. Да, именно это она любит! ЧАРОДЕЙ. Оркестр и тот сфальшивил. И фиал-

ковая вода закончилась!

АЛКМЕНА. Сколько печали в ветре, от которого старые песни стелются по земле!

90 Ночь в цирке

ЧАРОДЕЙ. И правда, веселого мало. НИКОЛА. Одним днем стало меньше.

АЛКМЕНА. Все это мне по сердцу! Как мила мне пора, когда актеры, сполна излив свою душу зрителям, складывают костюмы в сундуки, стирают с лица грим, спускаются с небес и думают о пище земной, а сами небеса снимают с перекладин и скатывают в рулоны.

ЧАРОДЕЙ. Заставьте ее замолчать!

АЛКМЕНА. А как любила цирк моя матушка! Я всегда думаю о ней, когда прихожу сюда. Мы усаживались с ней на барьер и старались не пропустить ни одного номера, ни одной мелочи. По окончании представления начиналось еще одно – матушка называла его «другое представление»: разборка манежа и декораций, и его тоже нужно было видеть. Ей нравились царящая при этом организованная суматоха, запах опилок и команда «раз-два взяли!». Домой мы возвращались, только когда гасла последняя лампочка, была свернута последняя лонжа и город погружался в дремоту.

ЧАРОДЕЙ. Она нагонит-таки на меня тоску! АЛКМЕНА. Как, должно быть, увлекательно во-

все не иметь дома!

АМФИТРИОН. Недурно сказано!

ЧАРОДЕЙ. Так и есть, настроение испорчено! АМФИТРИОН. Спать хочу!

ЧАРОДЕЙ. Шляпу в коробку. И непременно дунуть, прежде чем закрыть крышку!

НИКОЛА. Для чего?

ЧАРОДЕЙ. Так принято. Это значит…

НИКОЛА. Что?