Сосуд с благовониями. Ночной Фауст. Ночь в цирке. Пьесы

ФАУСТ. Скажи, много ли таких мальчиков, как ты, которые продаются.

АРИЕЛЬ. Я всех их люблю.

ФАУСТ. Есть кто-то, кого ты особенно любишь. АРИЕЛЬ. Да, Селим.

ФАУСТ. Почему?

АРИЕЛЬ. Потому, что он не говорит.

ФАУСТ. Немой.

АРИЕЛЬ. Да, немой.

ФАУСТ. Я могу тебе дать денег, припрячь часть для Селима и себя.

АРИЕЛЬ. Нет.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Не хочешь?

АРИЕЛЬ. Бегство не выход. Я нашел ключ, у меня есть ключ! (Указывая на Великое Несчастье).

Смотри, он, который от чего-то бегает много лет, он завидует мне, мне, у которого ничего нет.

ФАУСТ. Я тоже тебе завидую.

АРИЕЛЬ. Нет, ты мной любуешься, превозносишь меня.

ФАУСТ (Великому Несчастью). Ты и правда побелел как полотно.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Он лжет. Он лжет. Он прочел твои книги и говорит то, что тебе хочется услышать.

ФАУСТ. Если он лжет, то весьма удачно. Ты никогда не умел так лгать.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Он лжет! Как и с часами! ФАУСТ. Он мне нравится.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Ну так целуй ему ноги.

72 Ночной Фауст

ФАУСТ. Почему бы и нет?

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Он лжет, лжет, ты не видишь, что он лжет!

Этот грязный мальчишка и старик у его ног – противно до тошноты. Тебе нужен его зад! Его душа, его тайна – они тебе ни к чему. А вот зад – другое дело!

ФАУСТ. Молчи.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ (Поворачивает Ариеля и указывает на его зад). Смотри, смотри! Ведь ты хочешь его? Ну давай же! Я плачу!

А если я ударю его, ты еще насладишься воплями невинной жертвы, я тебя изучил, о! как я тебя изучил! Мне было столько же лет, сколько ему, слышишь, мне было столько же, сколько тебе, он меня унижал, а я должен был терпеть и молчать! (Бьет Ариеля.) Кричи, кричи, ему нравится! (Фаусту.) Помнишь, как ты заставлял меня кричать!

ФАУСТ. Но ты меня любил!

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. В том-то и ужас, что я полюбил в конце концов своего палача!

ФАУСТ. Проси у него прощения, проси прощения на коленях.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Я тебя ненавижу!

ФАУСТ. На колени! На колени перед ним. Иначе все у тебя отберу! Все! Отдам все жене и детям, а тебе ничего не достанется. Подумай, ты не молод, юность и красота в прошлом. Останешься ни с чем.

На колени!

Пауза.

Великое Несчастье встает на колени. Ариель поднимает его.

АРИЕЛЬ. Нет. Я не хочу.

ФАУСТ. Это еще более унизительно, он тебя спасает.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Я хотел только твоих денег, они одни были мне нужны.

ФАУСТ (Ариелю). Знаешь, он сочинял, сочинял до встречи со мной, но я своими насмешками убил его, убил его талант.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Это так.

АРИЕЛЬ. Он возродится. Почему бы нет? ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Нет, нет, у меня ничего

не осталось. Только деньги, чтобы погубить меня, деньги, чтобы погубить тебя.

ФАУСТ. Скверная поэзия! Скверная! Скверная! ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Это игра. Разве ты не видишь, что мы играем, он и я, нам нужны зрители, так положено, понимаешь? Мы уже унизили столь-

ко детей, таких, как ты...

ФАУСТ. Нет, это не игра.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Почему бы тебе не уехать вместе с ним? Не поселиться в том большом доме в Тоскане, с коллекцией ex-voto*, большой террасой, уставленной белыми керамическими вазами, оливковой рощей, тянущейся до самого горизонта…

ФАУСТ. Я отдал тебе этот дом.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Да? Я уж и не помню. Правда отдал? Еще при жизни?

ФАУСТ. Я не живу. Я умер в день встречи с тобой.

* Вклад, благодарственное приношение (лат.).

74 Ночной Фауст

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Скверная поэзия!

ФАУСТ. Оставь нас одних.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Знаешь, когда тебя не будет, я продам все эти коллекции картин и книг, превращу библиотеку в спортивный зал, и вообще переделаю все имение на свой вкус, а в центре оливковой рощи размещу бассейн побезобразней.

ФАУСТ. С меня довольно встречи с Ариелем.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Переколочу всю белоголубую керамику.

ФАУСТ. Скажи мне, любовь моя, смерть легка? АРИЕЛЬ. Как и радость.

ФАУСТ. А что такое радость?

АРИЕЛЬ. Плоть, превращающаяся в глагол. ФАУСТ. А смерть?

АРИЕЛЬ. Плоть, превращающаяся в глагол.

ФАУСТ. Да. (Проводит рукой по его телу.) Нагая стопа, такая покойная. Нервная спина, белая, уязвимая, волосы что лепестки ириса, плечо, живот, рука, ухо…

Во всем этом чувствуется душа. Можно ли этого не видеть? (Втягивает носом воздух.) Даже этот дух пепла и лимона имеет привкус души.

Я хотел бы умереть, как умирают императоры!

АРИЕЛЬ. Смерть – старинная театральная забава. Кто нынче умеет умирать?

ФАУСТ. По обочинам дорог росла трава, то там, то сям мелькал цветок. Дерево, прислонившись к стене и раскинув ветви, тоже словно куда-то стремилось.

Плющ увил почти весь дом, со времен Великой войны три ставня не открываются.

Сад вокруг дома, посередине его – кусок земли, он всегда в тени и оттого бесплоден.

Ничто не указывает на то, что сказание прервано.

И все же он замолчал. Как знать? Может, на мгновение, на полчаса. Этого достаточно, чтобы разорвать узы, убить соразмерность исторической поступи, превращающей всякую судьбу в сказание.

Азабытые сказания доживают свой век вместе

сзаржавевшим оружием героев и праздничными венками.

Одна природа утверждает, что ничто не прервалось, что нет в ней меры и что звездам недостает дирижера, управляющего их тишиной.

Дети перестали выдумывать, их игрушечное оружие ржавеет на неведомых дорожках сказаний, запустение царит там, где лес дарил встречи с мифологическими существами.

Молодой человек с посиневшими губами вопрошает, какой соли не хватает судьбе его поколения.

АРИЕЛЬ. Ничто не прервано, верь мне.

ФАУСТ. И все же чего-то не хватает, может быть, некой мысли, высказанной книжником? Или предчувствия маски?

АРИЕЛЬ. Утраченного знания?

ФАУСТ. Есть такая точка, где опыт и повествование сливаются воедино. Но повествование должно руководить опытом, а опыт прислушиваться к повествованию.

76 Ночной Фауст

АРИЕЛЬ. Смерть своей пядью осенила мир и поколения!

Это вовсе не мрак, а освежающая сень, освежающая сень, делающая нас свободными!

ФАУСТ. Смерть тоже звала в дорогу. И сама искала затерянный среди звезд путь, ведущий к глаголу.

Смерть ткала при случае то знамена, то праздничные одеянья.

Ныне сама смерть осталась не у дел. Никто ныне не умирает, нельзя же умереть вне собственной истории. Люди просто исчезают, стираются со страниц.

Смерть помечала судьбы, все выстраивалось ею в легенду, заносилось в скрижали, она же была источником, пророком, парафом в конце поучительной истории.

Именно смерть золотила обрезы книг и дарила их грядущим поколениям.

Именно она позволяла осуществляться закваске и брожению будущих судеб в расшифровке эпических поэм. И разве чтение не пляска смерти, не пляска со смертью, не пляска в честь плодородия смерти?

Нетронутые страницы будущего вскрывались со вздохом, который издает смерть, работая косой.

Синтаксис истории и был бормотанием смерти. Она склоняла в настоящем времени мертвые песни, расцвечивала свои легенды кровью праведников.

Но эта смерть была оттеснена другой смертью, безымянной, отсутствием смерти в смерти, смертью, которая поворачивается спиной к повествованию, вместо того чтобы замкнуть его и наполнить благоуханием.

Бояться смерти – это бояться не стать баснословным. Поскольку дети утратили способность приучаться к войне с помощью деревянных ружей, остается одна мучительная глава, которая не будет прочитана, остается одна поэма, которая не будет завершена. Вот нечто большее, чем забвение: отрицание более полное, чем запрет людям возвращаться назад.

Мир более не книга, океан имеет границы, дверь опутана плющом, никогда и ничего не было. Сказки умерли, человечество изгнано из области письма.

Пора тушить лампы.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Теперь урок в потемках. ФАУСТ. Подойди ко мне, простыни прохладны.

(Указывая на Великое Несчастье.) Он готовит нам по нескольку капель опия, чтобы уснуть.

От тебя хорошо пахнет. АРИЕЛЬ. Я грязный.

ФАУСТ. Да, это чудесно, в твоем возрасте даже грязь хорошо пахнет!

АРИЕЛЬ. Закрой глаза.

ФАУСТ. Дай мне кубок. (Пьет сам, затем протягивает кубок Ариелю).

Пей.

Разве я не искал всю свою жизнь Орфея, который не станет оборачиваться? К чему оборачиваться. Впереди всегда что-то ждет, там, дальше, завтра… Источник материи в будущем, надо погрузиться в опьянение, сопутствующее становлению, и позабыть о береге.

АРИЕЛЬ. Надо быть слепым, как цветок.

78 Ночной Фауст

ФАУСТ. Или помечтать о человеке, очарованном смертью, стремящемся к ней, но не отказывающемся от жизни? Для которого поступь земных удовольствий слишком мелка, и потому он грезит о бешеной скачке галопом. Для него смерть – самодостаточный ответ.

АРИЕЛЬ. Солнце – враг.

ФАУСТ. Подстегивать свою судьбу, быть согласным с болью, без чего не дождаться пробуждения, никогда не оглядываться…

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Может, стоит выйти в город с подожженным знаменем?

ФАУСТ. Какая нега! Придвинься ближе, ко мне, прикоснись устами к моему плечу. Прощай, Великое Несчастье, я улетаю.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Прощай.

ФАУСТ. Целомудренно, как смерть.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Тебе не хочется музыки? АРИЕЛЬ. Он боится этой тишины.

ФАУСТ (Ариелю). Ты моя музыка. АРИЕЛЬ. Боль стихает, хорошо.

ФАУСТ. Река уносит нас, мы лежим под деревьями, апрель, источники переполнены водой, листва светла, все окутано тайной бытия, моя любовь в моих объятиях. Он вернул мне мир, я больше не изгнанник, у меня есть отчизна, великая отчизна, безбрежная, река несет нас к морю, лодка окрашена в шафрановый цвет.

АРИЕЛЬ. Время нематериально, оно хоровод желаний и странствующих радостей.

ФАУСТ. Да, венок из цветов!

АРИЕЛЬ. Почти ничего, пение птиц, пробуждающее мысли.

ФАУСТ. Почти ничего.

АРИЕЛЬ. Чудо во мне, чудо вне меня, чудо во мне и вне меня.

ФАУСТ. Я в объятих Предвечного!

АРИЕЛЬ. Идем.

ФАУСТ. Да будет так. АРИЕЛЬ. Согласен.

ФАУСТ. Я тоже.

АРИЕЛЬ. Я не крал часы.

ФАУСТ. Знаю.

Засыпают.

ВЕЛИКОЕ НЕСЧАСТЬЕ. Ну вот и уснули. Дышат в унисон, а я – брошенный ребенок. Завтра буду красоваться в открытом автомоби-

ле красного цвета. Следует расцветить свою досаду, подушиться уксусом распятия!

В Нью-Йорке наряжусь в костюм цвета электрик и буду есть сырое мясо на фарфоре черного цвета.

Превращусь в этакого скота, обрею череп, нанесу татуировку покровавей. Засвечусь на митингах крайне правых с цветком за ухом. Скажут, что это игра, из-за цветка, я же, отвечая на расспросы, стану непременно рыгать.

И пусть узнается моя подноготная. У меня был свой звездный час, юность Фаэтона в квадриге Солн-

80 Ночной Фауст

ца! Напридумываю всяких историй, ну там шпионаж, насилие, заумная музыка!

Вроли разуверившегося жить легко, буду смеяться над добродетелями, зубами рвать все мудрые истины, меня станут бояться, добиваться моей любви.

Ватага нищих пироманов будет следовать за мной по пятам, повторяя мои ошибки.

Вдорогих отелях стану громко смеяться, подтираться занавесками и шлепать герцогинь по задницам, называя их своими курочками!

Видя, как я попираю то, что когда-то любил, решат, что я владею ключом от любых загадок. Я докопаюсь до морали, кроющейся в бульварных романах, открою истинный смысл дурацких песенок. Целый кортеж юнцов, переодетых свиньями, станет облизывать грязь с моих лакированных туфель.

И даже модные торговцы будут рвать друг у друга мою посмертную маску, желая использовать ее как украшение! Я буду Королем мира. Я нашел магическую формулу и буду Королем мира.

Кто когда-либо осмелился на это? На что именно?

Да на то, чтобы украсить себя собственным трупом!

(Смотрится в зеркало.) Жалкая физиономия, ты сама не веришь в свои проклятия. Делай, что надлежит, и уходи плакать в какую-нибудь Фиваиду*.

(Берет пакет). Пакет.

Что это? Пакет из-под кроссовок!

*Фиваида (лит.) – пустынное дикое место, где ведут размеренный, строгий образ жизни. (От лат. Thebais, место, где проживало много набожных отшельников.) – Прим. перев.