Режиссура публицистического представления. Учебно-методическое пособие

проклятый замок, на ее бесполезную ручку и красную пластмассовую табличку, на которой написана огромная ложь: ЗАПАСНОЙ ВЫХОД. Его нижняя губа вдруг надулась, задравшись к носику, а подбородок нервно задрожал. Дэвид ерошил себе волосы, не слишком понимая, что такое с ним творится. Было слышно его учащенное дыхание. Я, было, решил, что он опять задыхается, однако дыма сейчас было поменьше. Он дышал прерывисто, словно ктото другой, сидевший в нем где-то глубоко долгие годы, теперь искал выхода. Его рот широко раскрылся, и из него вырвался яростный крик. А потом из его глаз хлынул фонтан, по розовым щекам текли крупные капли. Джерри изо всех сил глядел на меня, чтобы не сломаться, но я сломался сам, и тогда он заплакал тоже. Мы крепко-крепко обнялись, как футбольная команда в перерыве, только у нас не было шлемов, и плакали мы потому, что проиграли.

В 10 ч 11 мин. умер мой сын Дэвид Йорстон. Ему было 7 лет.

Сценический клип на песню группы «ДДТ» «Вальс». После клипа пистолетом высвечивается Отец

на авансцене.

Отец. 10 ч 21 минута. С тех пор как Дэвид умер, Джерри не отходит от него ни на шаг, плачет, гладит его холодный лоб и закрытые глаза. Я встаю и беру его на руки; бездыханный маленький принц с мягкими волосами. Джерри читает мои мысли, он дрожит от горя. У меня больше нет сил изображать из себя героя. Джерри крепче сжимает мою руку, другой он держит вялую ладошку Дэвида, она свисает и качается в воздухе. Я прижимаю плоть от плоти моей любви к своей потной рубашке. Его личико почернело, как когда он сделал себе индейскую раскраску жженой пробкой летом 1997 года в Йосемитском национальном парке. Пошли, идемте, мальчики, мы выберемся отсюда, сделаем то, что давно надо было сделать: слиняем

61

отсюда все трое. Окно разбито, взгляни за Окна мира, посмотри, Джерри, это высшая свобода, нет, Джерри, мой герой, не смотри вниз, пусть твои голубые глаза смотрят на горизонт, на нью-йоркскую гавань, на бессильный танец вертолетов. Вы были такие маленькие, как эти убийцы посмели…

Мы возвращаемся домой вместе с твоим младшим братом, пойдем покатаемся на облаках огня, вы были моими ангелами, и больше ничто нас не разлучит, рай — это быть вместе с вами, дыши глубже, а если боишься, надо просто закрыть глаза.

— Раз, два… три! Я думал, что дети — лучший способ победить смерть. Ничего подобного. Можно умереть вместе с ними, и тогда никого из нас как будто и не было на свете.

Сценический клип на песню группы «Мара» «Самолеты».

Стоп-кадр. Звучит колокол. Вырубка света. Звучит вокализ.

Голоса (на фонограмме). 10 ч 27 мин. Мы умерли ни за что. Северная башня рухнет ровно через минуту, но мы этого не увидим, потому что нас там уже нет. Телеантенна, падая среди дыма и обломков, оставалась прямой и только потом слегка изогнулась влево. Шпиль уходил в дым, как мачта корабля в пену океана. Прошло десять секунд, и первая башня рухнула целиком, прямая. Как стартующая ракета, если пустить пленку задом наперед. И все-таки: вспоминайте о нас, пожалуйста.

На экране — кадры трагедии, произошедшей 11 сентября 2001 года в США.

В результате террористического акта 11 сентября 2001 года в США погибли 2801 человек.

62

«ФАШИЗМ. СТРАШНЕЕ СЛОВА МИР НЕ ЗНАЛ…»

Сценарий художественно-публицистического представления

Пролог. «Голоса невинных жертв»

На сцене темно. Звучит музыка. На боковом экране проецируется видеоряд 1 (национальные памятники жертвам фашизма — бывшие концентрационные лагеря Заксенхаузен, Освенцим, Майданек, Треблинка и т. д., стены крематория, музей «Освенцим»). Видеоряд сопровождается закадровым текстом — обрывками фраз узников концлагерей: «Я прибыл в Освенцим зимой 1942 года», «Мне дали клеймо Р1047», «Мне было 18 лет, я только начинала жить!», «Эшелоны обреченных прибывали каждый день», «Там были поляки, чехи, евреи, югославы, русские», «Запомни, тебя зовут Аня! Аня Воробьева!», «Дети протягивают исхудалые ручонки, а потом стонут — пить!», «Кругом ни травиночки, все съедено», «Каждый из нас мечтал о кусочке чистого хлеба», «Печи крематория работали каждый день», «Это невозможно, мы в середине XX века, мир не будет молчать! Но мир молчал».

Постепенно освещается сцена. На сцене ширмыстены крематория. Из глубины сцены выходят Современники (5 человек), прислушиваются к пустым стенам. Голоса продолжают звучать уже на сцене.

Современник 1. Кто помнит, когда закончился фашизм? Кто помнит эту дату?

Современник 2. Кто помнит трагедию народов? Современник 3. Лишь те, кто стали ее частью когда-то? Современник 4. Читаем книги о войне… Страницы

перелистываем.

63

Современник 5. Эти страницы-души во мне кричат голосами неистово.

Современник 1. Меня убивали в Освенциме…

Современник 2. В Треблинке…

Современник 3. В Бухенвальде… Современник 4. Меня закопали во рвах под Хатынью. Современник 5. Развеян я в небе Дахау.

Современник 1. Освенцим. Современник 2. Дахау. Современник 3. Треблинка. Современник 4. Майданек. Современник 5. Маутхаузен. Современник 1. Бухенвальд…

Современник 2. Los! Los! — куда поведут? Направо или через аппельплац? В крематорий или подождут?

Современник 3. И дадут пожить еще один раз. Современник 4. Сегодня ли, завтра ли сожгут. Ды-

мят трубы, отпевая души.

Современник 5. Отпуская на небо за пять минут целые судьбы, жизни… минувшие.

Современник 1. Освенцим. Современник 2. Дахау. Современник 3. Треблинка. Современник 4. Майданек. Современник 5. Маутхаузен. Современник 1. Бухенвальд… Современник 2. 1100 концлагерей.

Современник 3. 18 миллионов судеб человеческих. Современник 4. 11 миллионов смертей. Современник 5. Таков итог статистический. Современник. 2. Они были убиты газом, повешены,

растоптаны, отравлены или расстреляны.

Современник 5. Страницы истории перелистывая. Современник 1. Листаем судьбы и души.

64

Современник 2. Вслушайся в крики неистовые. Все. Слушай, слушай, слушай.

Звучит военный марш. Перестраивают ширмыстены, освобождаю сцену.

Современник. Европа 30-х молчала, Когда Мюнхенский сговор

Пивом с человеческой кровью Заваривал фюрер-повар.

Эпизод 1. «Seig Heil!»

Звучит марш.

Пластическая композиция «Власть».

Из разных кулис в центр выходят Правители. Жмут руки. Поднимают флаги своей страны.

Раздается голос («Seig Heil!») — сначала мягко и ласково, с каждым повтором фразы люди меняют мизансцену. По нарастающей голос из тихого и ласкового переходит в громкий, злой приказ. Правители выбегают на авансцену, защищая свои границы.

Звучит марш.

На экране проецируется видео «Фашистские парады». На сцене хаос.

Выходит Фюрер. Подходит к авансцене, бросает

стул.

Первый. Пусть я не прав, но я в рассудке здравом. Они мне нынче свой открыли мир.

Яперст увидел. Был тот перст кровавым.

Япоспешил сказать, что этот мир мне мил. Второй. Дубинка надо мной. Куда от мира деться?

Он день и ночь со мной, и понял я тогда,

65

Что мясники, как мясники — умельцы.

И на вопрос: «Ты рад?» — я вяло вякнул: «Да».

Третий. Трус лучше мертвеца, а храбрым быть опасно.

Истал я это «да» твердить всему и вся. Ведь я боялся в руки им попасться

Иодобрял все то, что одобрять нельзя. Четвертый. Убийцу видел я и видел жертву.

Ятрусом стал, но жалость не извел. И, видя, как убийца жертву ищет,

Кричал: «Я одобряю произвол!» Вместе. Как дюжи эти мясники и ражи.

Они идут — им только волю дай!

Хочу им крикнуть: стойте! Но на страже Мой страх, и вдруг я восклицаю: «Хайль!»

На экране проецируется «фашистская свастика».

Свет со сцены снимается. Звучит марш. На экране видеопроекция 3 «Марши третьего рейха, строительство концентрационных лагерей. Нападение на Советский Союз».

Видеопроекция «Немецкие войска идут по Европе». На этом видео голос Левитана «Атаковали города Киев, Каунас».

Эпизод 2. «Бабий Яр»

Звучит немецкий марш. Выходят Люди со свастикой.

Человек со свастикой 1. 19 сентября 1945 года немцы вступили в Киев.

Человек со свастикой 2. С передовыми частями вермахта в Киев вступили карательные подразделения СС.

66

Человек со свастикой 3. Впервые специалисты по расстрелу вошли одновременно с армией.

Человек со свастикой 4. На совещании 26 сентября был принят план уничтожения всех евреев.

Человек со свастикой 1. Выбрали место, время, способ оповещения.

Развешивают листовки, уходят. Звучит фонограмма.

Выходят люди с чемоданами.

Голос на фонограмме. Все евреи города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам на угол Мельниковой и Доктериевской улицы в районе Бабьего Яра. Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье. Те, кто не выполнит это распоряжение, будет расстрелян.

Первый. Бабий Яр находился на окраине Киева напротив кладбищ. Через весь Киев сюда привели толпы людей, в основном женщин, детей, стариков.

Второй. Их заставили быстро раздеться, гнали к от-

косу.

Третий. Пулеметы били с противоположной стороны. Четвертый. Никто не мог представить, что такое

случится.

Пятый. Люди с очень близкого расстояния смотрят в глаза невинных жертв, а потом их расстреливают без всяких причин.

Первый. И мы шли под смутной ношей, На повозках скарб везли,

Втот обрыв, травой поросший,

Всущий ад родной земли.

Второй. И текли потоком души, Что-то теплилось пока.

67

«Что, зачем и почему же?» — Бились мысли у виска.

Третий. Что потом? На месте сбора, У обрыва на юру, Стало ясно очень скоро

Что нас в Бабьем ждет Яру.

Звучит композиция А. Розенбаума «Бабий Яр». Пластическая зарисовка.

После сценического клипа звучит пулеметная очередь. Затем звучит тема представления, на экране видео-

ряд 4 «Мирные фотографии людей, затем расстрелы».

Эпизод 3. «Лагеря смерти»

Второй. Из лагеря в лагерь… Третий. Товарные вагоны…

Четвертый. Фотографии с табличками на шее… Пятый. Отпечатки пальцев… Шестой. Осмотр тела…

Седьмой. Голод…

Первый. Болезни…

Второй. Смерть…

На сцене темно. Исполнителей на площадке не видно. По очереди каждый освещает себя фонариком.

Первый. Что я помню об Освенциме? Ничего. Он мне снится. Снится, как дети протягивают исхудалые ручонки и потом стонут: «Пить...»; как сжигают целые эше-

68

лоны людей в крематории и пока можно успокоиться, что

вближайшее время твоя очередь не наступит. А кофты и платья сожженных напоминают о домах, где их надевали, о зеркалах, у которых их примеряли.

Второй. Потом был политический концлагерь Равенсбрюк — проволока в три ряда, у входа надпись: «Добро пожаловать!». Остригли, сделали уколы, выдали полосатый пиджак и брюки, сняли отпечатки, не стало ни фамилии, ни имени, один номер — 33959. Весь лагерь протяженностью как машгородок, 28 бараков по 500 человек, кругом ни травиночки — все съедено. Там были поляки, чехи, югославы, русские, немцы. Откуда немцы? Ка- кая-нибудь немка, теряющаяся от сладковато-жирного запаха из труб крематориев, бросит кусок хлеба за проволоку; если часовые увидят — всю семью сюда.

Третий. По шесть часов выстаивали жертвы на улице

влюбую погоду. Шесть печей было в лагере. Приходит какая-нибудь немка, к примеру, и говорит: «Мой муж погиб под Киевом, хочу, чтобы 10 человек расстреляли». Немцы смотрят по спискам, выбирают людей, живших под Киевом, а потом…

Четвертый. Черный дым, вырывавшийся из двух массивных труб крематория, закрывал голубое небо, а невыносимый запах паленых волос, горелого мяса и сожженных костей проникал в самые легкие. Рядом с крематориием — горы одежды: мужской, женской, детской. Тут же

обувь. Вот ею нагрузили целую машину, а запасы не уменьшались. Отдельно стояли мешки с непонятным содержимым. Это были женские волосы. Волосы женщин, погибших в газовых камерах. Говорят, что волосы идут на производство ткани. Ими также набивают матрацы для эсесовцев. Тюки волос отправляют в Германию.

Пятый. Потом был опять Равенсбрюк. Там почти не работали, только иногда гнали полоть капусту, морковь.

69

На поле капусты не видно — вся под пеплом, надо разгребать его. Специально выученные собаки следят, чтобы люди не ели морковь: увидят, что ко рту подносишь — набрасываются. Гоняли на каменоломни: туда 150 человек, а возвращаются семьдесят-восемьдесят. Каждое утро немцы снимали человека четыре с колючей проволоки — люди не выдерживали, сами бросались.

Шестой. Однажды я возвращалась с поля: вызвали в отдельный барак, взяли кровь, и начались испытания, длившиеся целый год. Отдельная койка, кусочек масла, хлеб, костный мозг. Делали уколы, от которых температура под сорок, каждый день врачи осматривают, следят за развитием болезни. А через месяц, когда начинаешь выздоравливать, снова укол. Я очень ослабла, и однажды комендант, взглянув в воспаленные огромные глаза, на губы с запекшейся кровью, сказал: «Нечего ей здесь лежать, ничего с нее больше не возьмешь». Меня повезли на тележке, бросили в груду обнаженных, еще живых тел у печи. Меня спасла пленная ленинградка, случайно проходившая мимо, вытащила из этой груды, перенесла в свой барак. Ленинградка повесила мне номер недавно умершей чешки, так я и спаслась.

Первый. И уже была слышна канонада, приближались русские. Немцы закрыли всех в бараках, рыли подкопы, чтобы подложить бочки с бензином. Живых людей складывали штабелями, обливали бензином и поджигали — печи уже не справлялись. Это была целая наука: как уложить «фигуры», чтобы тела старых людей, горящие медленно, не потушили огня.

Речевой хор. Шаг.

Стук. Шаг, Стук…

Шесть миллионов

70