Путеводитель по роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Учебное пособие

зывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек. Между тем после появления Христа, как идеала человека во плоти, стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я, — это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастие. Таким образом, закон я сливается с законом гуманизма, и в слитии, оба, и я и все (по-видимому, две крайние противоположности), взаимно уничтож<енн>ые друг для друга, в то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо.

Это-то и есть рай Христов. Вся история, как человечества, так отчасти и каждого отдельно, есть только развитие, борьба, стремление и достижение этой цели.

Но если это цель окончательная человечества (достигнув которой ему не надо будет развиваться, то есть достигать, бороться, прозревать при всех падениях своих идеал и вечно стремиться к нему, — стало быть, не надо будет жить) — то, следственно, человек, достигая, окончивает свое земное существование. Итак, человек есть на земле существо только развивающееся, след<овательно>, не оконченное, а переходное.

Но достигать такой великой цели, по моему рассуждению, совершенно бессмысленно, если при достижении цели все угасает и исчезает, то есть если не будет жизни у человека и по достижении цели. Следственно, есть будущая, райская жизнь. <...> Но как это будет, в какой форме, в какой природе, — человеку трудно и представить себе окончательно.

Итак, человек стремится на земле к идеалу, противуположному его натуре. Когда человек не исполнил закона стремления к идеалу, то есть не приносил любовью в жертву своего я людям или другому существу (я и Маша), он чувствует страдание и назвал это состояние грехом. Итак, человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением испол-

41

Глава 3

Замысел и его воплощение

Сам Достоевский о том, что такое безысходная бедность, знал не понаслышке. И до, и после описываемых событий он нередко оказывался в ситуациях, когда нечего было есть, нечем платить за квартиру или номер в гостинице. Но в период написания «Преступления и наказания» он находился в особо трудном положении. Достоевский так бедствовал в это время, что тоже закладывал вещи, — например, ему пришлось заложить даже свои платки за два рубля (хотя в экономически мощной тогда России соотношение рубля и доллара было прямо противоположно сегодняшнему — один рубль стоил 30 долларов; но все же...); приходилось ему продавать свои книги и какую-то одежду. «Я охотно бы пошел опять в каторгу на столько же лет, чтобы только уплатить долги и почувствовать себя опять свободным», — писал он в апреле 1865 г. своему другу А.Е. Врангелю (28, II; 11). Ему реально угрожала опасность оказаться в долговой тюрьме за неуплату многочисленных векселей.

Известный тогда критик А. Григорьев, сам не раз изведавший тяготы безденежного существования, писал:

О, строгие судьи безобразий человеческих! Вы строги — потому что у вас есть определенное будущее, — вы не знаете страшной внутренней жизни — русского пролетария, то есть русского развитого человека, этой постоянной жизни накануне нищенства (да не собственного — это еще не беда!), накануне долгового отделения или третьего отделения, этой жизни каинского страха, каинской тоски, каинских угрызений!.. Это вопль человека, который жаждет жить честно, по-божески, по-православному и не видит к тому никакой возможности!1

А Достоевский это знал...

1 Цит. по: Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. М.: Художественная литература, 1986. С. 31.

43

Достоевский вообще очень часто использовал в творчестве собственный жизненный опыт, но ни в коем случае не следует отождествлять кого-либо из героев с ним самим: это самостоятельные личности со своим мировоззрением, и если даже, как в данном случае, повествование ведется в основном с точки зрения героя (здесь Раскольникова), автор постоянно сохраняет идейно-смысловую дистанцию по отношению к нему. А возвращаясь к сходству жизненных обстоятельств Достоевского и Раскольникова (или Раскольникова и некоторых других персонажей романа), можно сказать так: есть люди, которые в самых невыносимых условиях ищут выход в себе, в своих возможностях и ресурсах, — а другие ищут выход вовне.

Находясь в тяжелейшем финансовом положении, Достоевский, как обычно, старался спастись с помощью главного дела своей жизни. Он задумал роман, который первоначально назывался «Пьяненькие» (некоторые исследователи считают, что это должна была быть история семьи, которую мы знаем как семью Мармеладовых из окончательного текста романа), предполагая получить аванс за еще только задуманное произведение. Каково должно было быть его содержание, мы можем лишь догадываться. Достоевский предлагает этот свой будущий роман редакторам двух петербургских изданий, «СанктПетербургские ведомости» и «Отечественные записки», но в обоих случаях получает отказ. Находясь в отчаянном положении, он в июле 1865 г. подписывает кабальный договор с издателем Ф.Т. Стелловским: за три тысячи рублей он продает ему право на издание полного собрания своих сочинений и — вот главная «ловушка» — берет на себя обязательство не позднее чем через год и три месяца передать для издания новый роман (помимо того, что он сейчас пишет) объемом не менее десяти печатных листов, в ином случае Стелловский получал право бесплатно издавать все написанное Достоевским в течение последующих девяти лет.

Выплатив из полученных от Стелловского денег первоочередные долги, Достоевский уезжает заграницу, чтобы избавиться от остальных кредиторов и поработать в относительно спокойной обстановке. Но денег по-прежнему не было, в Висбадене он бедствовал, постоянно обращался за помощью к друзьям и просто знакомым... В гостинице его грозили выгнать за неуплату, обеда не давали, и он вынужден был несколько дней «питаться» одним только чаем, отказывали ему

44

даже в свечке по вечерам. Тут надо, конечно, сказать и о тяжелой страсти Достоевского, доставлявшей много горя и ему самому, и его близким, — игре на рулетке. В России того времени рулетка и казино были официально запрещены, но заграницей, в частности в Висбадене, они были, и Достоевский, постоянно нуждавшийся в деньгах, многие годы не мог отделаться от мечты как-нибудь выиграть крупную сумму и тем самым разом решить все свои проблемы. И он неоднократно выигрывал — однако там, где человек расчетливый тут же ушел бы с выигрышем или по крайней мере отложил большую часть выигранных денег, Достоевский бросался, как в омут, в новую игру, ставил все выигранное на куш — и все дотла проигрывал, в надежде отыграться ставил потом и свои наличные деньги — и проигрывал и их... Тут, видимо, присутствовала не только мечта разом выиграть всю необходимую сумму, но и необходимость в экстремальных ощущениях для его психики, в некотором «электрическом разряде», пробуждавшем его творческую энергию — когда финансовое положение становилось безвыходным, он обращался к единственному надежному источнику заработка — творчеству. Спустя несколько лет, в период работы над романом «Идиот», в примерно аналогичной ситуации он вспоминал: «Точно так же в Висбадене было, когда я тоже после проигрыша выдумал “Преступление и наказание” и надумал завязать отношения с Катковым» (28, II; 290). Не будем только думать, что это было единственным стимулом к творчеству, что он творил только чтобы заработать деньги — тогда речь не шла бы о гениальном писателе.

Вот и сейчас надо было зарабатывать на жизнь новым произведением, и Достоевский, оставив на время замысел «Пьяненьких», задумывает повесть, план которой явился зерном будущего романа «Преступление и наказание». В дальнейшем он вернется к своему прежнему замыслу, соединив его с новым и необычайно расширив его (а не просто добавляя новую сюжетную линию, как считают некоторые исследователи) — по точному замечанию Т. Касаткиной, в итоге получился роман о людях, опьяненных грехом1.

Но пока речь идет как будто о совсем новом произведении. О нем Достоевский, преодолевая внутреннее сопротив-

1 Касаткина Т.А. Воскрешение Лазаря: опыт экзегетического прочтения романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» // Достоевский: дополнения к комментарию / Под ред. Т.А. Касаткиной; Институт мировой литературы им. А.М. Горького. М.: Наука, 2005. С. 204.

45

ление, пишет в сентябре 1865 г. письмо главному редактору очень популярного тогда журнала «Русский вестник» М.Н. Каткову (с ним у Достоевского несколько лет назад была острая полемика в печати). Беловой текст этого письма неизвестен, сохранился лишь черновик в записной книжке Достоевского, по нему письмо и цитируется в многочисленных исследованиях. В письме Достоевский предлагает Каткову это свое новое произведение и излагает его замысел так:

Могу ли я надеяться поместить в Вашем журнале «Русский вестник» мою повесть? Я пишу ее здесь, в Висбадене, уже 2 месяца и теперь оканчиваю. В ней будет от пяти до шести печатных листов. Работы остается недели на две, даже, может быть, и более <...>. Это — психологический отчет одного преступления. Действие современное, в нынешнем году. Молодой человек, исключенный из студентов университета, мещанин по происхождению и живущий в крайней бедности, по легкомыслию, по шатости в понятиях, поддавшись некоторым странным, «недоконченным» идеям, которые носятся в воздухе, решил разом выйти из скверного своего положения. Он решился убить одну старуху, титулярную советницу1, дающую деньги на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла и заедает чужой век, мучая у себя в работниках свою младшую сестру. «Она никуда не годна», «для чего она живет?», «полезна ли она хоть кому-ни- будь?» и т.д. — эти вопросы сбивают с толку молодого человека. Он решает убить ее, обобрать, с тем, чтоб сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства — притязаний, грозящих ей гибелью, — докончить курс,

1 То есть жену (в данном случае вдову) титулярного советника. В тогдашней России то был гражданский чиновника 9-го класса, согласно табели о рангах Петра Первого, такой чин давал право на личное дворянство и соответствовал военному чину пехотного капитана. В романе встречаются также более высокие звания: статский советник — это гражданский чин 5-го класса, действительный советник, тайный советник и надворный советник — соответственно чины 4-го, 3-го и 7-го классов (высшим был первый), и более низкие — коллежский регистратор — низший чин, 14-го класса, и коллежский секретарь, коллежский асессор — чины 10-го и 8-го классов. В окончательном тексте романа старухапроцентщица становится вдовой коллежского регистратора — коллежской регистраторшей (6; 51). Чуть дальше она названа коллежской секретаршей — это единственная описка в романе (6; 53).

46

ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твердым, неуклонным в исполнении «гуманного долга человечеству» — чем уже, конечно, «загладится преступление», если только можно назвать преступлением этот поступок над старухой глухой, глупой, злой и больной, которая сама не знает, для чего живет на свете, и которая через месяц, может, сама собой померла бы.

Несмотря на то, что подобные преступления ужасно трудно совершаются — т.е. всегда почти до грубости выставляют наружу концы, улики и проч. и страшно много оставляют на долю случая, который почти всегда выдает винов<ных>, ему — совершенно случайным образом — удается совершить свое предприятие и скоро, и удачно.

Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы, никаких на него подозрений нет и не может быть. Тут-то и развертывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон берет свое,

ион кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое, убили убеждения, даже без сопр<отивления>. Преступ<ник> сам решает принять муки, чтобы искупить свое дело. Впрочем, трудно мне разъяснить вполне мою мысль. <...>

Вповести моей есть, кроме того, намек на ту мысль, что налагаемое юридическ<ое> наказание за преступление гораздо меньше устрашает преступника, чем думают законодатели, отчасти потому, что он и сам его нравственно требует.

Это видел я даже на самых неразвитых людях, на самой грубой случайности. Выразить мне это хотелось именно на развитом, на нового поколения человеке, чтобы была ярче и осязательнее видна мысль. Несколько случаев, бывших в самое последнее время, убедили, что сюжет мой вовсе не эксцентричен, именно что убийца развитой

идаже хорош<их> накл<онностей> м<олодой> человек. Мне рассказывали прошлого года в Москве (верно) об одном студенте, выключенном из университета после

47

Московской студент<ской> истории, — что он решился разбить (т.е. ограбить. — К.С.) почту и убить почтальона. Есть еще много следов в наших газетах о необыкновенной шатости понятий, подвигающих на ужасные дела. (Тот семинарист, который убил девушку по уговору с ней в сарае и которого взяли через час за завтрак<ом>, и проч.). Одним словом, я убежден, что сюжет мой отчасти оправдывает современность.

Само собою разумеется, что я пропустил в этом теперешнем изложении идеи моей повести весь сюжет. За занимательность ручаюсь, о художественности исполнения — не беру на себя судить. Мне слишком много случалось писать очень, очень дурных вещей, торопясь, к сроку и проч. Впрочем, эту вещь же я писал не торопливо и с жаром. Постараюсь, хотя бы для себя только, кончить ее как можно лучше (28, II; 136—138).

Ни в коем случае не следует считать это письмо как бы кратким «рефератом» будущего великого романа «Преступление и наказание», как опять-таки склонны думать некоторые исследователи. Роман получился гораздо сложнее и глубже, это станет ясно из дальнейшего. Забегая вперед, скажем, что Катков принял предложение Достоевского и выслал ему аванс. Отметим, что рождающееся произведение названо еще повестью и что Достоевский рассчитывал закончить его через две недели. На деле же вышло не так.

Работа продолжалась еще почти год. Возвратившись в ноябре того же 1865 г. в Россию, Достоевский продолжает трудиться над романом, по собственному признанию, «не разгибая шеи». На каком-то этапе и возникло соединении двух замыслов — романа «Пьяненькие», с его историей семейства Мармеладовых, Сони и другими — с повестью, «психологическим отчетом одного преступления». Но созданное не удовлетворило писателя — и несмотря на приближающиеся сроки сдачи первых глав в «Русский вестник» (а ведь еще надо было написать роман для Стелловского!) он в конце ноября сжег все написанное и принялся писать роман заново. Как считает Б.Н. Тихомиров, именно на этом этапе и возникло окончательное название — «Преступление и наказание»1.

1 Тихомиров Б.Н. Комментарии // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Канонические тексты / Издание в авторской орфографии и пунктуации под ред. профессора В.Н. Захарова. Т. 7. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2007. С. 664.

48

Достоевский, как он сам признается и в письме Каткову, действительно постоянно творил под прессом взятых на себя финансовых обязательств, полученных авансов, которые надо было отрабатывать, и т.д. (большинство произведений тогда печатались первоначально в журналах, и лишь затем, если получали признание, публиковались в книжном формате; соответственно, надо было предоставлять очередные главы к сроку выхода следующего номера). Такая привязанность к сроку крайне тяжела для истинного творца. «Коллеги» Достоевского — Тургенев, Лев Толстой — будучи основательно обеспеченными людьми, помещиками, получавшими от своих имений немалый доход, могли позволить себе работать в свое удовольствие и, лишь закончив очередное произведение, предлагать его издателям. У Достоевского положение было иное, других доходов, кроме как от продажи своих произведений, он не имел. Поэтому Федор Михайлович и признавался с горечью: «Я убежден, что ни единый из литераторов наших, бывших и живущих, не писал под такими условиями, под которыми я постоянно пишу, Тургенев умер бы от одной мысли» (28, II; 160). Но было бы недалеким упрощением полагать, что из-за этого Достоевский шел на какие-то компромиссы со своей писательской совестью. И еще более не соответствующим истине является вывод, который нередко делается: будто вследствие таких особенностей творческого процесса у него много «неряшливостей», отклонений от художественности, лишних слов, повторов, путаницы, однообразия. Как правило, так говорят

ипишут люди, не захотевшие или не способные понять подлинный смысл его произведений (а это действительно непросто, для этого надо уметь внимательно читать, запоминая мелкие вроде бы детали, стараясь проникнуться мирочувствованием персонажей, а главное — мучиться теми же вопросами, которыми мучился писатель). Как мы опять-таки увидим из дальнейшего, у Достоевского каждое слово стоит на своем месте и все слова в совокупности образуют такое сложно организованное и глубокое по смыслу целое, из которого нельзя изъять ни детали без искажения всего замысла. Это может показаться чудом, но это так1.

1 Лишь иногда, в редчайших случаях, Достоевский не успевал заметить или устранить некоторые мелкие нестыковки: так, одна из маленьких дочерей Катерины Ивановны названа в начале Лидочкой, потом Леней. Но, возможно, для Достоевского это были лишь два разных уменьшительных варианта одного

итого же имени.

49

Подобным образом работал Достоевский и на этот раз. Вначале он предполагал вести повествование от первого лица,

вформе дневниковых записей самого Раскольникова. В этой манере был написан довольно значительный фрагмент, примерно четверть нынешнего, известного нам текста романа. Но тут, помимо чисто «технических» трудностей (как объяснить, что человек сразу после совершенного им убийства и находясь в таком тяжелейшем душевном состоянии, будет вести дневник, да еще и подробно описывать — как бы в помощь следователю — все совершенное им? Если же отнести время записей далеко вперед, на четыре–восемь лет — такой замысел у Достоевского тоже был — то уйдет непосредственная вовлеченность читателей, да и самого автора записей, в происходящее), возникло главное несоответствие — «будет нецеломудренно и непонятно, для чего написано» (7; 149). И писатель решает: «Рассказ от имени автора, как бы невидимого, но всеведущего существа, но не оставляя его (Раскольникова. — К.С.) ни на минуту, даже со словами: “и до того все это нечаянно сделалось”» (7; 146). И немного далее: «Предположить нужно автора существом всеведующим и не погрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения» (7; 149). Так определял для самого себя Достоевский

вподготовительных материалах причину отказа от первоначально выбранной формы повествования, ее непригодность для той задачи, которую он ставил перед собой.

Азадачу он ставил такую: «перерыть все вопросы в этом романе» (7; 148). Что за вопросы? Это мы в дальнейшем и начнем выяснять. Пока же отметим, что в результате художественных поисков Достоевский избирает сложнейшее решение: вести повествование большей частью в форме несобственнопрямой речи, почти «не покидая» Раскольникова, так что честный и неробкий читатель проходит с героем весь его мучительный путь духовных пыток и искушений и постепенного возрождения к новой жизни. Иногда, на очень недолгое время, повествование переходит, в той же форме, к Соне, Свидригайлову, еще к кому-то из персонажей. Но «присутствие» Раскольникова ощущается и здесь. А что же «всеведующий и не погрешающий» автор, как он проявляет себя? Это мы тоже увидим.

Изменение повествовательной формы осознается Достоевским как поворотный пункт работы над романом. Вскоре после вышеприведенных записей следуют такие:

50