Принципы взаимодействия автора и читателя в эссеистическом тексте. Монография

21

соотношение между участниками речевой коммуникации составляет языковую основу субъектности, тем самым создавая бинарную оппозицию:

Я ТЫ

Количество слушателей неодинаково, поэтому второе лицо может быть либо в единственном числе (ТЫ), либо во множественном числе (ВЫ). Число говорящих также неодинаково, и поэтому наименование нескольких говорящих может выражаться формой множественного числа (МЫ). Это рождает следующую оппозицию:

МЫ ВЫ

Совместив первые две схемы, получаем третью:

ЯТЫ

МЫ ВЫ

Поскольку первые два лица в естественном языке обозначают непосредственных участников речевого общения, то их можно назвать (условно) субъектами речи первого порядка. Формы третьего лица, как правило, относятся к тому человеку или тем людям, которые не участвуют в речевом общении. Но это лишь на первый взгляд. Не являясь участником коммуникативного акта, категория третьего лица мыслит себя не иначе как первое лицо, рождая новый коммуникативный акт при смещении акцентов. Такой перенос можно назвать коммуникативным. Для обозначения адресата высказывания будет теоретически необходимо некое местоимение X (дело в том, что носители естественного языка отказались от использования адресатного местоимения четвертого лица во вторичном коммуникативном акте). При коммуникативном переносе это значение выражено категорией второго лица. Следовательно, местоимение третьего лица, а также гипотетическое местоимение X можно считать субъектами речи второго порядка. Взаимодействие субъектов первого и второго порядков отражено в следующей схеме:

Я, МЫ ТЫ, ВЫ

ОН, ОНА, ОНО (Я); X1 (ТЫ), X2 (ВЫ)

ОНИ (МЫ)

А как же субъектность проявляется в дискурсе? Дискурсивный процесс представляет собой двуматериальное диалектическое единство механизмов языка и архива. Механизм порождения текстов происходит по линии «от архива к языку», а механизм интерпретации – «от языка к архиву», следовательно, дискурс представляет собой синтез порождения знаков и интерпретации условий этих порождений. С точки зрения языка, субъект речи является «основной точкой отсчета в ситуации речевого общения» [38, с. 541542]; с точки зрения же дискурса, субъект «не находится в центре анализа, т.е.

22

не рассматривается как источник производимого смысла и не считается ответственным за него, хотя и мыслится как составная часть производства смысла» [73, с. 201] и «представляет собой переменную, или, точнее, ансамбль переменных высказывания», а сама функция субъекта – «производная от изначальной» [30, с. 80]. Иначе говоря, порождение эффекта значения внутри дискурсной формации приводит к такому положению по отношению к субъекту, которое является главным в рассуждении об «иллюзии субъективности» [81, с. 41] – иллюзии того, что субъект и есть «источник смысла» (мы здесь ставим знак равенства между понятиями «субъектный» и «субъективный», опираясь на понимание, предложенное в работе Э. Гуссерля «Логические исследования», где они взаимозаменимы). Данное явление предполагает необходимость возвращения к лингвистике, а именно к проблеме акта высказывания. Но что же способно служить одновременно исходной точкой, причиной и первичной моделью субъекта? Речь идет о феномене преконструкта, понятие о котором во французском языке входит в синонимический ряд слов со значением «предварительная заготовка», «полуфабрикат», «деталь-заготовка» и т.п. [81, с. 40].

Таким образом, преконструкт (в данном случае субъект – прекон-структ) представляет собой некую метаязыковую субстанциональность, порождающую цепь взаимообусловленных элементов. В этом случае не совсем прозрачен вопрос о связи и соотнесении пониманий субъекта как точки отсчета высказывания и субъекта как продукта механизмов порождения. Данный вопрос способна прояснить так называемая «теория двух забвений» М. Пешѐ, согласно которой создается иллюзия, объявляющая субъект источником смысла высказывания, т.е. «собственного смысла». Иллюзия формирования собственного смысла распадается на две фазы: «забвение № 1» и «забвение № 2». В ходе первой фазы субъект как бы «забывает», что смысл формируется в процессе, являющемся для него внешним: преодолев (пересмотрев) первую фазу иллюзии, можно увидеть, что не субъект формирует смысл, а преконструктный смысл (преконструкт) конституирует субъект. Во второй фазе субъект акта высказывания приходит в движение, формирует свое высказывание, устанавливая границы между «высказанным и невысказанным». Таким образом, второе забвение отсылает нас к механизмам порождения, а первое – устанавливает смысловые отношения между элементами дискурсивных последовательностей. Взаимодействие субъектов в тексте и дискурсе можно представить следующим образом:

23

Данная схема подчеркивает двуматериальность механизмов дискурса: сплетение механизмов архива и языка. Преконструкт субъекта (или субъектпреконструкт) в процессе дискурсивного движения способен создать двух участников коммуникативного диалога: субъектов первого (прямой постконструкт) и второго лица (косвенный постконструкт). Термин «постконструкт» в данном случае понимается нами как последующий элемент дискурсивной цепи.

Преконструктивный смысл (равно как и сам преконструкт), создавая акт высказывания, в языке способен выражать субъектное значение третьего лица с семами «безличность», «неопределенность», а также «неопределен-ность генерализованного характера». Говорящий человек, являясь языковой личностью, выступает носителем этого смысла в структуре своего сознания: чтобы осознать и почувствовать свое «Я» в сознании индивидуума необходимо существование (предсуществование) «Другого» как части объективной реальности.

Категория «Другого» в лингвистике имеет свое выражение: обычно это так называемые «чужая» речь и «чужие» тексты. Отношение «Я – Другой» на речевом уровне выглядит как интерсубъектность (межсубъектное онтологическое пространство), а на текстовом – интертекстуальность (межтекстовое онтологическое пространство). Таким образом, категорию «Я

– Другой» можно представить в виде логической цепи: 1) прекон-структный смысл рождает высказывание, которое интерсубъектно по своей природе 2) интерсубъектное высказывание, в свою очередь, способно отсылать к «чужим» текстам, тогда как исследуемое текстовое образование есть не что иное, как «текст в тексте», или, «интертекст». В русском языке существует несколько способов выражения «чужой» речи: прямая и косвенная речь, диалог,

24

внутренняя монологическая речь героя (которая, по М.М. Бахтину, диалогична) и т.п. Показателями же «чужой» речи являются частицы де, дескать, мол, отсылающие к речи «других» людей – неучастников диалога, – которая присутствует в сознании коммуникантов. Особенностью их употребления является позиционная подвижность. Анализируя межсубъектные связи, можно обнаружить несколько типов отношений как в структуре «Я», так и в структуре «Другого». Безусловно, «лежащими на поверхности» можно назвать отношения в сфере «Эго»: «я – для – себя» как самоидентификация (выражается субъектными референ-циями местоимений первого лица единственного числа), «ты – для – меня» как идентификация адресата (выражается субъектными референциями первого лица инклюзивного множественного числа, а также субъектными референциями второго лица), «другой – для – меня» (выражается субъектными референциями местоимений первого лица эксклюзивного множественного числа, субъектными референциями третьего лица, а также субъектными референциями стихийного и стихийно – мифологического каузаторов), «бытие – для – меня» (выражается субъектными референциями локатива), «время – для – меня» (выражается субъектными референциями темпоратива), «действие – для – меня» (выражается субъектными референциями инфинитива). Отношения в сфере «Другого» рационализируются через сферу «Эго», нося характер производных с точки зрения языка и производящих с точки зрения дискурса, среди которых можно выделить такие, как «я – для – другого», «бытие – для – другого», «время – для другого», а также «действие – для другого». Следует отметить, что в сфере «Другого» умышленно не рассматривается нами субъектное отношение «ты – для – другого» ввиду его слияния с отношением «я – для – другого» (рекомбинации говорящего и адресата в сфере «Другого»).

Д.Э. Розенталь определяет «чужую» речь в тексте как «организованное введение в авторское повествование речи или мыслей другого лица», форма которой определяется тем, «от чьего лица дается высказывание». Средствами выражения «чужой» речи, по Д.Э. Розенталю, являются:

1.Прямая речь («чужая речь, воспроизводимая со стороны того лица, кому она принадлежит»).

2.Косвенная речь («чужая речь, воспроизводимая не от лица говорящего»).

3.Полупрямая речь («конструкция строится как косвенная, но в придаточную часть вводятся элементы прямой речи»).

4.Несобственно-прямая речь (прямая речь, не выделяемая в тексте авторскими словами и не вводимая в текст как придаточная часть сложноподчиненного предложения) [76, с. 207-214].

Н.А.Кожевникова конкретизированно и двунаправленно понимает «чужую» речь: это «речь произнесенная, внутренняя или написанная» (принадлежащая отправителю) и «речь воспринятая, услышанная или прочитанная» (принадлежащая получателю). В качестве средств экспликации «чужой» речи Н.А. Кожевниковой выделяются следующие:

25

1.Прямая речь.

2.Косвенная речь.

3.Несобственно-прямая речь.

4.Внутренняя речь («диалог с самим собой»).

5.Диалог.

6.Различные смешанные и осложненные формы экспликации

«чужой» речи. [46, с. 108-182].

Следует признать обоснованность и компетентность данной точки зрения

ииспользовать в дальнейшем предложенную классификацию.

Проблема взаимодействия сфер Эго и Другого может быть понята и интерпретирована как интерсубъектное семиотическое поле, внутри которого взаимодействуют два дискурса – дискурс Автора и дискурс Другого, – которые, можно назвать дискурсом более высокого порядка – интердискурсом [69, с. 54;

81, с. 29-30].

Интердискурс эксплицирует неоднородность речи. Говорящий выступает в роли интерпретатора, в функции своеобразного «рупора». Высказывание наполняется новым смыслом: говорящий стремиться выразить свой опыт, оценивая его с позиции другого, который является тем самым преконструктом, конституирующим высказывание.

В связи с этим можно говорить о следующих видах интердискурса:

Интердискурс прямой речи (прямой интердискурс).

Интердискурс косвенной речи (косвенный интердискурс).

Интердискурс несобственно-прямой речи (несобственно-прямой интердискурс).

Интердискурс внутренней речи (внутренний интердискурс).

Интердискурс диалога (диалогический интердискурс).

Смешанные виды интердискурса (комбинированный интердискурс). Таким образом, субъект-преконструкт является полифункциональным

дискурсивным знаком.

Во-первых, он проявляет себя как источник речепроизводства на пересечении языка и архива, превращая тем самым «безличное» в «личное», «молчание» в «высказывание».

Во-вторых, способен сам являться дискурсом – дискурсом другого – подавая информационный повод для Автора в создании «якобы его собственного дискурса».

В-третьих, в языковом восприятии субъект-преконструкт способен выражать значения третьего лица: «безличность», «неопределенность», «обобщенность», «обобщенная неопределенность», находясь тем самым на «периферии» коммуникативного акта.

В-четвертых, само понятие «преконструктивности» способно деактуализировать проблему Автора и деперсонализировать, актуализировать и специализировать проблему существования самого Текста.

Проблема типологии нарративных дискурсов. Любое художественное произведение является в первую очередь выражением личности своего

26

создателя. Автор определяет отношения с создаваемой им художественной действительностью. Отражением этого отношения является понятие

повествовательной перспективы [32, с. 69].

М.М. Бахтин, анализируя повествовательную перспективу с эстетикофилософских позиций, говорит о трех типах отношения автора к герою [13, с.

44-48]:

1.«Герой завладевает автором» («познавательно-эстетическая позиция» героя в мире, а также его «эмоционально-волевая предметная установка» авторитетны для автора).

2.«Автор завладевает героем («герой начинает сам себя определять, рефлекс автора влагается в душу или в уста героя»).

2.1.Герой поддерживает позицию автора.

2.2.Герой преодолевает позицию автора.

3.«Герой является сам своим автором» (герой «осмысливает свою собственную жизнь эстетически, как бы играет роль»).

Кроме этого им строится повествовательная перспектива, ориентированная на «диалог» и «интенции чужого слова» [15, с. 95-97]:

1.Прямое слово – «непосредственно направленное на свой предмет слово» «как выражение последней смысловой инстанции говорящего».

2.Объектное слово – «слово изображенного лица».

По мнению М.М. Бахтина, этот тип имеет разные степени объектности: слово «с преобладанием социально-типической определенности» и слово «с преобладанием индивидуально-характерологической определенности».

3.Двуголосое слово – «слово с установкой на чужое слово».

Внутри этого типа выделяются однонаправленное двуголосое слово (слово героя – носителя авторской интенции), разнонаправленное двуголосое слово (пародийный тип повествования) и отраженное слово (диалог).

Б.А. Успенский, продолжая идеи М.М. Бахтина, вводит понятие «точки зрения» как авторской позиции в структуре композиции произведения. Им выделяется несколько типов «точек зрения» [93, с. 9-171]:

1)в плане идеологии – уровень общей системы «идейного мировосприятия», который подчиняет себе все другие «точки зрения».

2)в плане фразеологии – описательный уровень, в котором «автор описывает разных героев различным языком или использует в том или ином виде элементы чужой или незамещенной речи при описании».

3)в плане пространственно-временной характеристики – уровень фиксации места изображаемого в пространстве или во времени.

4)в плане психологии – субъектно-объектный уровень повествования. Кроме того, Б.А. Успенским выделяются три типа регулярных случаев не-

совпадения «точек зрения»:

1.План идеологии / план психологии: автор может на время вживаться в образы героев, описывая мир через их восприятие.

2.План пространственно-временной характеристики / план психологии: «лицо, чьим кругозором пользуется автор, показывается не «внутри», а «извне», т.е. через какого-либо наблюдателя».

27

3. План фразеологии / план пространственно-временной характеристики: точка зрения персонажа выражается через точку зрения другого в плане фразеологии.

А.И. Домашнев и др. выделяют два основных типа повествовательных перспектив («константную» и «вариативную») и три типа повествователей:

1.Незримый, необозначенный в тексте повествователь, максимально приближенный к автору и ведущий рассказ от 3-го лица, который исследователи называют иначе как «аукториальный», или «объективный» тип повествования.

2.Персонифицированный рассказчик, одно из действующих лиц художественного произведения», который определяется как «участник происходящего», «комментатор изнутри действия».

3.Совмещение в одном лице и рассказчика, и главного действующего лица в произведении [32, с. 69-75].

Е.В. Падучева различает три повествовательных формы, которые различаются типом повествователя:

1) традиционный нарратив; а) перволичная форма (песонифицированный повествователь, выраженный

либо 1-м, либо 3-м лицом; рассказчик - персонаж); б) аукториальная форма (повествователь, выраженный 3-м лицом, выражен

экзегически (не принадлежит миру текста); 2) свободный косвенный дискурс (роль повествователя снижена, точка

зрения одного субъекта повествования передается через точку зрения другого). Таким образом, процесс типологизации нарративных дискурсов может

выстраиваться сразу по нескольким основаниям: эстетико-философские (взаимодействие фигур Автора и Героя), прагматические (степень присутствия в тексте фигуры Повествователя) и семантические (традиционный нарратив и свободный косвенный дискурс) [70, с. 214].

Методология дискурсивно-семиотического анализа публицистики. В

лингвистике рубежа веков полемичной и актуальной является проблема речи и речепорождения. Э. Бенвенист, переосмысливая и в какой-то мере преодолевая соссюровскую дихотомию «язык-речь», рассмотрел времена французского глагола с точки зрения сопоставления «времен повествования», где видна последовательность событий, но не виден субъект речи, лицо, производящее акт говорения, с «временами речи», где присутствуют говорящий, адресат и неучастник высказывания, соответственно выраженные формами 1-го, 2-го и 3-го лица. Таким образом, полученная дихотомия «повествование-речь» явилась своеобразной предпосылкой возникновения двух различных подходов к тексту и речи

– лингвистики связного текста, способной рассматривать текст как структурно замкнутое семиологическое целое, а высказывание относительно субъектаисточника смысла и анализ дискурса, понимающего текст с точки зрения идиостилевых влияний, а высказывание с точки зрения механизмов его порождения (анализируются не тексты, а «корпусы текстов», не высказывание и его субъект, а высказывание конкретного ситуационного контекста и его элементов (например, политический, идеологический, социальный, культурологический и

28

др. элементы контекста). Понимание дискурса многозначно: речь, беседа, высказывание и т.п. По нашему мнению, дискурс можно определить как последовательность высказываний, ограниченных темой, директивой, схемойсценарием (моделью последовательности логических действий: в терминологии Ж. Пиаже – «схемой логических действий», в понимании М. Минского – «фреймом». Т.А. ван Дейк говорит о том, что «дискурсы и их темы не появляются из ниоткуда» – «пользователи языка всгда активны при глобальной и локальной интерпретации их окружения» [29, с. 55-56]. Иначе говоря, контексты высказываний интерактивны, они способны актуализироваться и специализироваться при помощи особого вида знаков языка, способных влиять на формирование речепорождения, или дискурсивных слов («ключевых слов» – слов, особенно важных и показательных «для отдельно взятой культуры» [20, с. 35]. План содержания этих знаков предопределяет их условия взаимодействия с контекстом. Само дискурсивное слово является знаком постоянным, контекст выполняет функцию переменной, и этот факт является предпосылкой к семиологическому варьированию. К.Л. Киселева и Д. Пайар различают 3 типа варьи-

рования [45, с. 11-12]:

1)внутреннее варьирование – различие комонентов плана содержания знака;

2)внешнее варьирование – влияние элементов контекста и ситуации на различное понимание знака в конкретном высказывании;

3)сфера действия знака – тип варьирования, определяющийся общими закономерностями общими закономерностями интонационного оформления, порядка слов и актуального членения.

Внутреннее семиологическое варьирование моделируется с помощью понятия грани («каждая грань соответствует преобладанию одного из компонентов плана содержания» или «равенству компонентов по его значимости»), а внешнее – с помощью понятия деформации.

В публицистическом тексте (равно как и в публицистическом дискурсе) роль дискурсивного слова-знака может выполнять тема, идея или сюжет, которые могут быть представлены в тексте как в эксплицитном, так и в имплицитном виде. Формальное отсутствие или «пунктирное обозначение» этих элементов семантически значимо, поскольку авторский замысел стремится к взаимодействию с компетентным читателем.

Личность публициста способна воспроизводить тексты, каждый из которых представляет собой структурно-семиотическое целое, огромный линейный контекст. Этот контекст, в свою очередь, является отражением мыслительной деятельности писателя как индивида. Поскольку основными свойствами человеческого мышления являются дискурсивность и логичность, то социальная информация локализуется в определенных когнитивных структурах, которые способны проявлять себя в тексте как типы повествования, соотношение которых образует повествовательную перспективу, являющуюся отражением регулярности / нерегулярности трех типов отношений публициста и создаваемой им художественной реальности, выделяемых не линейно, а парадигматически: дискурс Автора, дискурс Другого и Интердискурс.

29

С методологической точки зрения, дискурсивный анализ публицистики представляет собой синтез дискурсивного анализа семантического типа, когнитивной теории дискурса, современных семиотико-теоретических представлений о журналистском (публицистическом) творчестве, а также комплексного представления об индивиде как о совокупности отношений. Примерный план интерпретации данного типа может быть представлен следующим образом:

1.Тип публицистического дискурса.

2.Тип фрейма (тема, идея, сюжет), его контекстный сценарий и метаязыковая модель.

3.Грань / грани фрейма, их метаязыковая модель.

4.Прагматический контекст.

4.1.Прагматика высказывания:

локутивные функции;

успешность / неуспешность;

типы коммуникативных регистров.

4.2.Прагматика субъекта:

социальные роли изображаемых субъектов: сходство и различие, виды их пересечения речевых стратегий;

количественный облик коммуникантов, их взаимодействие;

роль фрейма в формировании прагматического контекста.

4.3Прагматика адресата:

стилистические средства и риторические приемы;

коммуникативные компетенции читателя;

прагматический эффект.

5.Дескриптивное резюме.

Таким образом, выстроенная методология интерпретации публицистических текстов способна решать следующие задачи:

1.Способствование созданию теории интерпретации публицистического текста.

2.Выявление профессиональных критериев оценки публицистического творчества.

3.Определение эффективности взаимодействия публициста и аудитории.

30

2. АВТОР И ЧИТАТЕЛЬ В ЭССЕИСТИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ

2.1ФЕНОМЕН ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЙ ЛИЧНОСТИ

ВЭССЕИСТИКЕ О.Э. МАНДЕЛЬШТАМА

Феномен творчества издавна привлекал ученых-исследователей социаль- но-гуманитарного направления – философов, культурологов, искусствоведов, филологов, социологов и др. По мнению Ю.Б. Борева, творчество представляет собой процесс «воплощения замысла в знаковую систему и вырастающую на ее основе систему образов, процесс объективизации мысли в тексте, процесс отчуждения замысла от художника и передачи его через произведение читателю, зрителю, слушателю» [18, с. 108]. Продуктом этой деятельности являются «общественно значимые материальные или духовные ценности» [44, с. 39].

Создавая свои произведения в процессе эстетической деятельности, художнику «приходится занимать эстетическую позицию по отношению к неэстетической действительности познания и поступка» (16, С. 292). В качестве эстетического завершения мы наблюдаем «образ законченного события» в системе текста [14, с. 71].

Тюпа В.И. выделяет следующие творческие компетенции индивида: это «знания», «убеждения», «мнения» и «понимания». По его мнению, наличие данных компетенций обеспечивает коммуникативный статус произведениятекста [92, с. 87].

Лосев А.Ф. полагает, что если действительность «создает принципы своего конструирования», то и мышление, будучи «отражением действительности, тоже само строит для себя принципы своего конструирования». Но если действительность «всегда есть творчество нового», то и мышление, «есть всегда творчество нового». Творить новое, по А.Ф. Лосеву, - значит «создавать принципы его конструирования», а, следовательно, «быть руководством к действию» в стремлении «переделывать действительность». Переделывает же действительность, по утверждению А.Ф. Лосева, сам человек, обозначаемый как «вечная проблема, которая вечно решается» [57, с. 40, 53, 54-55].

Произведения создают творческие индивидуальности. По мнению Ю.Н. Тынянова, литературная личность – это динамическая система, соотносимая с той или иной литературной эпохой. Она подобна «замкнутому пространству, в котором налицо то-то, она, скорее, ломаная линия, которую изламывает и направляет литературная эпоха» [90]. Это понятие в тексте «является речевой установкой литературы» [91]. Ю.Н. Караулов говорит о понимании языковой личности как о системе языковых компетенций личности, тем самым развивая антропологическое направление в филологии [43, с. 24]. Термины «литературная личность» и «языковая личность», на наш взгляд методологически не конфликтны: они оба в равной мере отражают интенциональность текста. Но, в то же время, первый термин выражает риторическую компетентность личности, а