Принципы взаимодействия автора и читателя в эссеистическом тексте. Монография

11

риях речевой деятельности и нарратологии второй (пассивный) неучастник коммуникации именуется по-разному: получатель речи (Ю. Кристева), реципиент, интерпретатор (Л.А. Исаева), слушающий (Е.В. Падучева), аудитория (Ю.М. Лотман), декодирующий (Лурия А.Р., И.В. Арнольд), собеседник (М.М. Бахтин) и т.п.

Арутюнова Н.Д. пользуется термином «адресат», подчеркивая этим «сознательную направленность к лицу (к конкретному или не к конкретному), которое может быть определенным образом охарактеризовано, причем коммуникативное намерение автора речи должно согласовываться с этой его характеристикой». Ею подчеркивается, что «всякий речевой акт рассчитан на определенную модель адресата». Онтологическими полями (дискурсами существования) адресата, по ее мнению, являются «речевые акты», «внутренняя речь» и «литературный контекст» [3, с. 358-359]. Таким образом, эта проблема многоаспектна и может быть объектом/предметом исследования таких наук, как семиотика, прагматика, лингвистический анализ текста, теория литературы и т.п.

Если в рамках литературной коммуникации аналогом говорящего служит не автор, а повествователь, то аналогом слушающего должен быть не сам читатель, а его представитель. Фигура читателя возникает в представлении смысла всякий раз, когда оказывается, что «повествователь не является последней инстанцией в его художественной композиции». Различаются внутренний адресат и внешний читатель. В нарративе, в его основном, описательном корпусе «внутренний адресат в норме отсутствует и появляется в лирических и риторических отступлениях, причем это внешний адресат» [70, с. 209].

В выборе темы текста играет значительную роль то, «как эта тема будет встречена читателем». Под словом «читатель» вообще понимается довольно «неопределенный круг лиц, и часто писатель не знает отчетливо, кто именно его читает. Между тем расчет на читателя всегда присутствует в замыслах писателя. Расчет на отвлеченного читателя формулируется понятием «интерес»

[88, с. 176-177].

М.М. Бахтин рассматривает восприятие произведения/текста как его «внутреннее интонирование, но основные и наиболее тонкие акценты этой внутренней интонации осуществляются в выборе и расположении материала» [24, с. 510]. По его мнению, оно «обычно восполняет позицию автора до полной ценностной вненаходимости и вносит еще более существенные и завершающие трансгредиентные моменты» [13, с. 186]. Процесс понимания текста в его концепции диалогичен: «Всякое понимание чревато ответом и в той или иной степени его порождает». Внимание к тексту амбивалентно и целостно: «Пассивное понимание значений слышимой речи – только абстрактный момент реального целостного активно-ответного понимания, которое и актуализируется в последующем реальном громком ответе» [13, с. 260]

Читательское восприятие/понимание текста, не просто абстракт: «параметрированный адресат предстает перед писателем как некий сгусток общественных отношений, т.е. как другая личность. <…> Потребность в адресате у автора связана не с коммуникативной задачей речевого акта, а обусловлена потребностью общения и вытекает из сущности литературы [85, с. 26].Таким образом,

12

читатель антропоцентричен (представляет собой центр коммуникации/адресации текста) и имеет онтологическое обоснование. Г.В. Степановым выделяются реальный адресат (нададресат) – читатель конкретной исторической эпохи / социальной ситуации и собственно читатель – субъект, извлекающий из текстов настоящего и прошлого в первую очередь «те компоненты, которые воспринимаются им как идеал или программа будущего» [85, с. 27]. Г. Гадамер определяет «хороший вкус» читателя как тип восприятия текста, при котором «все утрированное избегается так естественно, что эта реакция, по меньшей мере, непонятна тем, у кого нет вкуса. <…> Вкус – духовная способность к различению» [26, с. 79-80]. В этом и проявляется, по нашему мнению, концепция «идеального читателя».

Трудность понимания текста, а, следовательно, и уровень читателя зависит от содержания текста, в частности от того, «какую вероятность имеет тот или другой элемент» [63, с. 253].

Р. Барт определяет границы исследовательского дискурса читателя: «задача состоит в том, чтобы описать код, при посредстве которого повествователь и читатель обозначиваются на протяжении всего процесса рассказывания». Знаки читателя, по его мнению, «более сложны, чем знаки повествователя. Действительно, когда рассказчик перестает «изображать» и приступает к изложению фактов, прекрасно известных ему самому, но неизвестных читателю, возникает читательский знак: ведь нет никакого смысла в том, чтобы рассказчик сам себя информировал о том, что ему и без того известно [9, с. 220]. Такие коды определяются им как «ассоциативные поля, сверхтекстовая организация значений, которые «навязывают представления об определенной структуре; код <…> принадлежит главным образом к сфере культуры <…>, это определенные типы уже виденного, уже читанного, уже деланного, <…> конкретная форма этого

«уже» [8, с. 455-456].

В процесс литературной адресации/коммуникации получатель «декодирует текст и получает исходное сообщение». Текст выступает как средство коммуникации, «техническая упаковка сообщения, в котором заинтересован получатель» [59, с. 157]. Прагматическая цель текста – адекватная передача некоторого сообщения. Ю.М. Лотманом выделяются следующие функции текста как средства коммуникации: 1) творческая функция (генератор новых текстов); 2) функция памяти (носитель/ «конденсатор» культурной памяти); 3) функция реконструкции (восстановление прежних смыслов, предшествующих текстов)

[59, с. 158-162].

Текст и его аудитория (адресат) взаимно активны: «текст стремится уподобить аудиторию себе, навязать ей систему кодов, аудитория отвечает ему тем же. Текст как бы включает в себя образ «своей» идеальной аудитории, аудитория – «своего» текста» [59, с. 203]. По нашему мнению, условием контакта с собеседником является наличие с ним общей культурной памяти. Характер контакта текста и читателя, повествователя и читателя зависит от стилистического своеобразия текста: «в реальном речевом акте употребление тем или иным его участником средств официального или интимного языков определено его внеязыковым отношением к партнеру» [59, с. 207]. Вступая в коммуника-

13

цию, читатель становится активным участником текста, при этом, не переставая оставаться реальным человеком. В процессе такой игры автор способен произвольно менять объем читательской памяти, пополняя коммуникативный опыт реципиента.

Читатель восстанавливает полноту сообщения в тексте на основе «знания кода и принципов кодирования». Сам процесс декодирования усложняется тем, что «читатель не полностью знает код автора, ему приходится о нем догадываться, а иногда проделывать нечто напоминающее дешифровку секретных сообщений, т.е. догадываться о смысле тех или иных его частей, сопоставляя их с основным текстом» [2, с. 7]. Читатель не может быть «эмоционально и интеллектуально тождествен писателю, даже если он является его современником и соотечественником» [2, с. 6].

И.В. Арнольд выделяет следующие типы читательских знаков: 1) конвергенция – пучок стилистических приемов, объединенных общностью функции; 2) сцепление – появление парадигматически эквивалентных элементов в синтагматически эквивалентных позициях; 3) Полуотмеченные структуры – структуры с нарушением лексической/грамматической сочетаемости элементов; 4) Обманутое ожидание – появление элемента низкой предсказуемости на фоне усиления ожидания совсем другого элемента; 5) Тематическая сетка – система повторяющихся в тексте значений, выраженных повторами слов, сем, образов и тем [2, с. 17-18].

М. Риффатер выделяет такую текстуальную конструкцию, как «средний читатель». Это группа информантов, «используемая для каждого стимула или для всей стилистической последовательности. Метаязык среднего читателя – фрагментированный, заимствованный из категорий риторики (метафора, гипербола и т.п.)» [75, с. 80-81]. Метаязыковая субстанциональность среднего/среднестатистического читателя детерминируется стилистическим контекстом – лингвистической моделью, «которая внезапно нарушается непредсказуемым элементом» [75, с. 87]. Функция стилистического контекста состоит в том, чтобы «добавить новые значения, зависящие от комбинаторных приращений смысла» [2, с. 75].

Наличие приращенных (скрытых) смыслов, по мнению Л.А. Исаевой, есть «часть эстетического замысла автора». Приращение значений языковых единиц могут носить внетекстовый (экстралингвистический характер), то есть их понимание должно быть основано на особой «культурной парадигме», «вертикальном контексте» (общему фонду знаний интерпретатора текста). В этом случае имеем дело с «несобственно-лингвистическим способами выражения скрытых смыслов» [39, с. 31-33].

Л.М. Левидов считает возможным выстроить процедурный метаязык, описывающий стратегии чтения, который представляет собой вид некоего двухступенчатого герменевтического круга (формула «понимание + интерпретация»): 1) «от фабулы к сюжету» (желание читателя узнать, что произошло на самом деле); 2) «от живого содержания к абстрактному мышлению» (от текста к тождественным ему затекстовым структурам) [55, с. 25].

14

Текст – это потенциальный план, на основе которого читатель в ходе взаимодействия с ним выстраивает связный, целостный объект. Смыслообразование в тексте – это «переживаемое читателем воздействие, а не первозданный и предсуществующий чтению объект». Нормы и ценности читателя меняются вследствие процесса чтения. Ожидания реципиента/читателя зависят от уже прочитанного раньше – не только в тексте, который мы читаем сейчас, но и в других текстах, - а «непредвиденные события заставляют нас пересматривать свои ожидания и по-новому интерпретировать уже прочитанное, все читанное ранее до сих пор, и в данном тексте и в других». Чтение развивается сразу в двух направлениях – вперед и назад: «критерий связности лежит на основе постоянного пересмотра смысла, благодаря которым наш читательский опыт получает ценностное значение» [48, с. 175]. Автор никогда вполне не устраняется их своего произведения, но всякий раз оставляет там своего заместителя, присматривать в свое отсутствие, это и есть имплицитный автор. У имплицитного автора в тексте есть партнер: автор «конструирует» своего читателя, подобно тому, как конструирует свое второе «я», и наиболее успешным является такое чтение, при котором двум конструированным «я», авторскому и читательскому, удается прийти к согласию. В каждом тексте есть «заранее оборудованное, обустроенное автором и дополнительным по отношению к автору место для читателя. Здесь имплицитный автор обращается к имплицитному читателю (или повествователь к адресату), закладывает основы их соглашения, задает условия вступления реального читателя в книгу». [48, с. 177]. Имплицитный читатель – это роль, отводимая реальному читателю текстуальными конструкциями, его своеобразный «текстовый след».Акт чтения, основанный на фигуре имплицитного читателя, состоит в конкретизации схематических установок текста, т.е. <…> в создании образов персонажей и событий, в заполнении лакун в повествований и описаниях, в образовании связной структуры из разрозненных и неполных элементов. А. Компаньон выделяет три критерия оценки имплицитного читателя: 1) репертуар («комплекс социальных, исторических, культурных норм, привносимых читателем как необходимый багаж для своего чтения»), который может быть и у читателя, и у текста; 2) горизонт читательского ожидания (комплекс условий, «образующих компетенцию читателя (или целого класса читателей) в определенный момент, система норм, характеризующих собой конкретно-историческое поколение»); 3) жанр произведения/текста [48, с.

179-186].

Ю. Кристева, представитель французского постструктурализма, определяет чтение как «некоторое агрессивное соучастие и активное присвоение чужого». Читатель превращается в активного соавтора.

Текст определяется Ю. Кристевой как поле методологических исследований, где понятие «автор» трансформируется в понятие «субъект повествования» (С), а «читатель» – «получатель» (П). В этой связи семиозис повествовательной перспективы строится следующим образом: 1) получатель является

«двояко ориентированным субъектом чтения»: по отношению к тексту он играет роль означающего (П1), а по отношению к субъекту повествования – роль означаемого (П2); 2) получатель как воплощенная диада П1-П2 являет-

15

ся кодовой системой текста, субъект повествования становится тоже, в свою очередь, «кодом, не-личностью, анонимом (автором, субъектом повествования), опосредуемый с помощью местоимения «он»; автор с этой точки зрения своеобразным «нулем», точкой перехода С в П; 3) «персонаж (он) как раз зарождается в лоне анонимности, поля, где пребывает автор»; «на более поздней стадии персонаж становится именем собственным (И)»; 4) конституирование персонажа делает возможным расщепление С на Свп (субъект высказыванияпроцесса) и Свр (субъект высказывания-результата).

Далее на основании семиозиса повествовательной перспективы строятся типы повествовательных дискурсов:

1.Совпадение Автора (ноля (« »)) с Свр (означающее – , означаемое – Свр) – повествование от 3-го лица.

2.Совпадение Свп с Свр (означающее – Свп, означаемое – Свр) – повествование от 1-го лица.

3.Совпадение П с Свр (означающее - П, означаемое – Свр) – повествование от 1-го лица.

4.Совпадение П и Свп с Свр (означающее – (П + Свп), означаемое – Свр) – повествование от 1-го лица – игра повествовательными типами (игровой дис-

курс) [51, с. 490].

Ю. Борев, как систематизатор идей рецептивной эстетики, сформулировал следующую концепцию текста и читателя: 1) художественное произведение не равно себе. Его текст не меняется, но смысл изменчив; 2) восприятие произведения идет в режиме диалога – это диалог читателя и текста; 3) автор сосредоточивает и запечатлевает в тексте свой жизненный опыт и бросает его навстречу жизненному опыту реципиенту; 4) смысл произведения рождается в акте рецепции и поэтому исторически изменчив и зависит от эпохи, от индивидуальности воспринимающего и его принадлежности к той или иной рецептивной группе; 5) характеристиками опыта читателя являются: историческая, групповая и индивидуальная. Ими определяется смысл и сам онтологический статус произведения (его социальное положение, рейтинг, бытие в обществе); 6) историческая изменчивость смысла и онтологического статуса произведения – закономерность художественного процесса [18, с. 22].

Таким образом, опираясь на вышеописанные данные сделать следующие выводы:

1) Процесс чтения текста является коммуникативным, где активную позицию занимает получатель, выступая в качестве смыслопорождающего центра.

2) Читательский опыт может быть ограничен как исторической эпохой/социальной ситуацией (нададресат, реальный читатель), так и стилистическим контекстом (средний читатель), так и неограничен ничем вообще, способный иллюстрировать идеальные модели будущего в текстах настоящего и прошлого (идеальный читатель). Данные типы читательского опыта можно назвать в совокупности имплицитным читателем, противопоставленные так называемому реальному читателю-индивиду. Данную типологию считаем внешней.

16

3)Имплицитный читатель представляет собой амбивалентную структуру, состоящую из трех ядерных диалогических оппозиций: а) читатель – текст (означающее имплицитного читателя), б) автор – читатель (означаемое имплицитного читателя), в) читатель-история («плавающее» означающее имплицитного читателя, своеобразный культурно-исторический детерминант внешнего реципиента).

4)Различные типы имплицитных читателей предполагают различные подходы к их изучению (различные стратегии понимания / интерпретации): 1) кон- кретно-исторический и 2) социологический (нададресат, реальный читатель); 3) лингвистический (средний читатель); 4) лингвофилософский (идеальный читатель).

5)При интерпретации имплицитного читателя возможна классификация читательских знаков в тексте, которые представляют собой особый вид скрытых смыслов: 1) репертуар текста/репертуар читателя; 2) горизонт читательского ожидания; 3) жанр текста; 4) конвергенция; 5) сцепление; 6) полуотмеченные структуры; 7) тематическая сетка.

6)На основе повествовательной перспективы текста, по Ю. Кристевой, считаем возможным выстроить имплицитную перспективу чтения текста, внутреннюю типологию имплицитных читателей:

1.Повествование от 3-го лица. Повествователь – прагматический субъектневидимка, читатель занимает позицию активного слушателя в лирических отступлениях. Контакт адресанта и адресата текста зависит от репертуара и коммуникативной компетенции читателя. Активно-рецептивный тип читателя в описательном фрагменте текста.

2.Повествование от 1-го лица. Повествователь принадлежит тексту, читатель занимает позицию слушания, иногда совпадающая с точкой зрения рассказчика, иногда – нет. Повествование субъективно, компетентный читатель понимает, что есть и конечная инстанция текста – автор. Активно-

рефлектирующий тип читателя.

3.Повествование от 1-го лица. Повествователь принадлежит тексту, читатель занимает не только позицию активного слушателя, но можно параметрировать его ответную реплику. Это «самоотчет-исповедь» (термин М.М. Бахтина), ориентированная на активное взаимодействие. Активнодеятельностный тип читателя в лирических и риторических отступлениях.

4.Повествование от 1-го лица – игра повествовательными типами (игровой дискурс). Повествователь принадлежит не тексту, а культурному интертексту. В качестве речевого партнера автор стремится выбрать компетентного читателя, способного реконструировать предыдущие тексты и культурные традиции.

Единство автора и адресата в системе публицистического текста.

Публицистика – это «открытая авторская речь, обращенная к читателю и до предела насыщенная социальной информацией» [42, с. 58]. Это подразумевает, что автор публицистики «обязательно касается социальных вопросов или рассматривает частные проблемы, но непременно с социальных позиций» [84, с.

76].

17

По мнению Г.Я Согланика, это понятие может быть сведено к «пучку отношений», в котором главными, определяющими выступают «отношение к действительности и тесно связанное с ним отношение к тексту» [84, с. 76]. Творческая индивидуальность публициста способна проявляться и в «особой манере письма», и в «методах подачи информации», и в «тематических ориентациях», и в «особенностях авторского мировосприятия», а также в выбираемой роли. В одном случае перед нами предстает «образ размышляющего автора», а в другом – «лирического героя» [44, с. 220].

Солганик Г.Я. выделяет две грани автора публицистического текста – «человек социальный» и «человек частный». В первом случае в работе с источниками информации используется социальный анализ фактов, такому автору свойственно в плане мироощущения объективно-субъективное отношение к действительности. В плане мышления преобладают апологетический и критический типы. Перед нами возникает три типа публициста – «пропагандист», «полемист» и «иронист». Во втором случае факты представлены с позиций индивидуального анализа, автор стремится к субъективности изложения. В качестве методов работы с информацией предстают собственно информирование и анализ. Такая картина мира свойственна «репортерам», «летописцам», «художникам», «аналитикам» и «исследователям» [84, с. 81].

Позиция автора – это прежде всего «социально-оценочное к фактам, явлениям, событиям» [42, с. 58]. Публицист, придерживаясь определенной позиции по тому или иному вопросу, всегда стремится к ее обоснованию. Публицистическая открытость в том и заключается, что публицист «смело делится с читателями своими рассуждениями без всякой сложной опосредованности» [44, с.

217].

Сточки зрения документальной коммуникации, отношения между автором

ичитателем представляют собой «отношения между реально существующими личностями». При этом «публицистическое сотворчество», в отличие от «сотворчества художественного», предполагает «однозначность» и максимальную приближенность читательского восприятия к авторскому замыслу [42, с. 59]. Читатель в публицистике подобен зеркалу, «в котором отражается автор». Создавая своего читателя, публицист создает заново и свой собственный образ. При этом возникают структуры, полностью не тождественные друг другу, а смена рамок восприятия в публицистическом тексте «стимулирует изменения в содержании, в форме подачи информации, идей и в конечном итоге в когнитивном уровне публицистики» [84, с. 78-79].

Таким образом, опираясь на полученные данные теоретические положения, можно прийти к следующим выводам:

1. Авторское присутствие в тексте амбивалентно. С одной стороны, это текстовая структура, система изобразительно-выразительных средств и риторических конструктов (имплицитный автор), а с другой – затекстовая реальность, отраженная в эпохе создания произведения и системе мировоззренческих установок (реальный автор).

2. Читатель – это проекция фигуры Автора по отношению к тексту. На уровне текста он проявляется в виде особых риторических приемов (имплицит-

18

ный читатель), а на уровне затекста – литературной традицией (реальный читатель).

3. Единство Автора и Читателя в публицистическом тексте достигается благодаря чередованию ипостасей «образа автора» в публицистическом тексте

– «человека социального» и «человека частного». Сокращению дистанции между автором и читателем в публицистике способствует использование модальной рамки «лирического героя».

19

1.2 ПРИНЦИПЫ ФОРМИРОВАНИЯ ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА

Общие положения. Изучение проблем связного текста и дискурса относится к числу актуальных в науке о языке. Существует два основных подхода к изучению текста: анализ собственно текста как продукта речевой деятельности и анализ дискурса как процесса порождения текста. Анализ дискурса как дисциплина возникла во Франции в 60-е годы 20 века как синтез лингвистики, марксистской философии Л. Альтюссера и психоанализа, что выявляет в нем такое качество, как интегративность. Своеобразным предтечей данной дисциплины явился французский лингвист Э. Бенвенист, опубликовавший в середине 50-х годов серию статей, получившую впоследствии название «Человек в языке». Им была проанализирована система времен французского глагола в рамках соотнесения времен «повествования», которые независимы от координат говорящего в пространстве, с временами «речи», которые интерпретируются в соответствии с этими координатами. По мнению Бенвениста, в повествовании нет «лица», в то время как речь целиком заключена в отношения между 1 лицом (говорящим), 2 лицом (адресатом) и 3 лицом (присутствующим неучастником говорения) [17, с. 311-319]. Иначе говоря, Бенвенистом была переосмыслена соссюровская дихотомия «языкречь» в дихотомию «повествование-речь», где речь понимается как дискурс (порождающая последовательность высказываний).

П. Серио говорит о множественности применения (понимания) дискурса. Им проанализировано 8 вариантов этих применений.

1)Дискурс как речь в соссюровском понимании, т.е. любое конкретное высказывание.

2)Дискурс как единица, по размеру превосходяшая фразу (последовательность отдельных высказываний).

3)Дискурс как воздействие высказывания на получателя и внесение его в ситуацию высказывания (с подразумеванием субъекта высказывания, адресата момента и определенного места высказывания).

4)Дискурс как обозначение беседы (основного типа высказывания).

5)Дискурс как речь (по Бенвенисту), присваемая говорящим,в отличие от «повествования», разворачиваемого без эксплицитного вмешательства субъекта высказывания.

кладываемые на неграниченное число высказываний «в силу определенной социальной или идеологической позиции», т.е. дискурс как определенный тип высказывания.

8) Дискурс как оппозиция высказыванию (разграничение высказывания как такового и высказывания, управляемого процессом порождения) [81, с. 2627].

20

Ю.С. Степанов конкретизирует понимание дискурса, смежными понятиями которого являются «функциональный стиль» и «сфера употребления языка»: это «первоначально особое использование языка, в данном случае русского, для выражения особой ментальности, в данном случае даже особой идеологии». По его мнению, это особое использование влечет за собой активизацию некоторых черт языка, а, следовательно, особую грамматику и лексику: дискурс способен создавать свой особый «ментальный мир» [86, с. 671-672]. Таким образом, дискурс самобытен, автономен и выражается определенным типом ментальности.

Подход к анализу смысла в дискурсе не является калькой с исторического подхода, равно как это и не лингвистический метод, позволяющий «устанавливать связь между объектами внешнего мира и языковыми структурами». По мнению Ж. Гильому и Д. Мальдидье, анализ дискурса, создавая свой собственный «референт» в пределах дескриптивного подхода, «пытается, описывая высказывания, обнаружить новый смысл, черты события, ускользающие от историка, использующего только классические методы анализа» [28, с. 126]. Иначе говоря, интерпретация понимается как соотношение аргументов, рассказов, описаний, а смысл никогда прямо не соотносится с внеязыковой реальностью: он строится посредством механизмов архива как проявления материальности языка.

Что же является материальной основой анализа дискурса? По мнению М. Фуко, современный анализ дискурса опирается на две материальные основы: архив и язык. Архив им понимается как механизм, создающий различные конфигурации элементов с особым порядком их формирования. Смысл складывается из максимального разнообразия в нем текстов, специфических механизмов архива, зависящих от темы, события, маршрута и т.п.; архив, детерминируя смысл, вводит ограничения в описание семантики высказывания

[97].

Характерным для теории высказывания является то, что центральное место в лингвистическом размышлении занимает субъект. Данная теория основывается на различении высказывания как реализованного объекта (высказывания-результата) и высказывания как акта производства (высказывания-процесса). Акценты в изучении субъекта зависят от его речевого поведения. В качестве показателей речеповедения выступают координаты говорящего: «Я», «здесь», «сейчас» и т. п. По мнению Э. Бенвениста, они, являясь показателями дейксиса, «прицепляют» высказываниереферент ко времени, к месту, к обстоятельствам акта высказывания.

Говорящий существует реально как таковой, и при этом он говорит. Субъект же высказывания приобретает существование только потому и только тогда, когда он говорит, образуясь в акте высказывания и не существуя до него. Он представляет собой категорию дискурса в отличие от говорящего индивидуума из плоти и крови. Именно из этого свойства субъекта вытекает категория «лица». Говорящий во время акта говорения присваивает себе формы, которыми располагает его родной язык. Относит эти формы с собственным лицом, определяя себя (как «я») и собеседника (как «ты»). Это