Очарованный странник
.pdfприучил, потому что вижу, что свое надо отбыть, и несу.
—Зачем же, — рассуждаю, — этой привычке так уже очень усердствовать? Ты ее брось.
—Бросить? — отвечает. — Ага, нет, братец, мне этого бросить невозможно.
—Почему же, — говорю, — нельзя?
—А нельзя, — отвечает, — по двум причинам: во-первых, потому, что я, не напившись вина, никак в кровать не попаду, а все буду ходить; а во-вторых, самое главное, что мне этого мои христианские чувства не позволяют.
—Что же, мол, это такое? Что ты в кровать не попадешь, это понятно, потому что все пить ищешь; но чтобы христианские чувства тебе не позволяли этаку вредную пакость бросить, этому я верить не хочу.
—Да, вот ты, — отвечает, — не хочешь этому верить... Так и все говорят... А что, как ты полагаешь, если я эту привычку пьянствовать брошу, а кто-нибудь ее поднимет да возьмет; рад ли он этому будет или нет?
—Спаси, мол, господи! Нет, я думаю, не обрадуется.
—Ага! — говорит. — Вот то-то и есть, а если уже это так надо, чтобы я страдал, так вы
149
уважайте же меня по крайней мере за это, и вели мне еще графин водки подать!
Я постучал еще графинчик, и сижу, и слушаю, потому что мне это стало казаться занятно, а он продолжает таковые слова:
—Оно, — говорит, — это так и надлежит, чтобы это мучение на мне кончилось, чем еще другому достанется, потому что я, — говорит, — хорошего рода и настоящее воспитание получил, так что даже я еще самым маленьким по-французски богу молился, но я был немилостивый и людей мучил, в карты своих крепостных проигрывал; матерей с детьми разлучал; жену за себя богатую взял и со света ее сжил, и, наконец, будучи во всем сам виноват, еще на бога возроптал: зачем у меня такой характер? Он меня и наказал: дал мне другой характер, что нет во мне ни малейшей гордости, хоть в глаза наплюй, по щекам отдуй, только бы пьяным быть, про себя забыть.
—И что же, — спрашиваю, — теперь ты уже на этот характер не ропщешь?
—Не ропщу, — отвечает, — потому что оно хотя хуже, но зато лучше.
—Как это, мол, так — я что-то не понимаю, как это: хуже, но лучше?
150
—А так, — отвечает, — что теперь я только одно знаю, что себя гублю, а зато уже других губить не могу, ибо от меня все отвращаются. Я, — говорит, — теперь все равно что Иов на гноище*, и в этом, — говорит, — все мое счастье и спасение. — И сам опять водку допил, и еще графин спрашивает, и молвит: — А ты знаешь ли, любезный друг, ты никогда никем не пренебрегай, потому что никто не может знать, за что кто какой страстью мучим и страдает. Мы, одержимые, страждем, а другим зато легче.
Исам ты если какую скорбь от какой-нибудь страсти имеешь, самовольно ее не бросай, чтобы другой человек не поднял ее и не мучился, а ищи такого человека, который бы добровольно с тебя эту слабость взял.
—Ну, где же, — говорю, — возможно такого человека найти? Никто на это не согласится.
—Отчего так? — отвечает. — Да тебе даже нечего далеко ходить: такой человек перед тобою, я сам и есть такой человек.
* ...Иов на гноище... — В Библии (Книга Иова) рассказывается о том, что бог, желая испытать веру Иова, лишил его всех детей, богатства и поразил проказой, так что Иов должен был удалиться из города и сидеть в грязи.
151
Я говорю:
— Ты шутишь?
Но он вдруг вскакивает и говорит:
—Нет, не шучу, а если не веришь, так испы-
тай.
—Ну как, — говорю, — я могу это испыты-
вать?
—А очень просто: ты желаешь знать, каково мое дарование? У меня ведь, брат, большое дарование: я вот, видишь, — я сейчас пьян... Так или нет: пьян я?
Я посмотрел на него и вижу, что он совсем сизый и весь осоловевши и на ногах покачивается, и говорю:
—Да разумеется, что ты пьян.
А он отвечает:
—Ну, теперь отвернись на минуту на образ
ипрочитай в уме «Отче наш».
Яотвернулся, и действительно, только «Отче наш», глядя на образ, в уме прочитал, а этот пьяный баринок уже опять мне командует:
— А ну-ка погляди теперь на меня? Пьян я теперь или нет?
Обернулся я и вижу, что он, точно ни в одном глазу у него ничего не было, и стоит, улыбается.
Яговорю:
— Что же это значит: какой это секрет?
152
А он отвечает:
—Это, — говорит, — не секрет, а это называется магнетизм*.
—Не понимаю, мол, что это такое?
—Такая воля, — говорит, — особенная в человеке помещается, и ее нельзя ни пропить, ни проспать, потому что она дарована. Я, — говорит, — это тебе показал для того, чтобы ты понимал, что я, если захочу, сейчас могу остановиться и никогда не стану пить, но я этого не хочу, чтобы другой кто-нибудь за меня не запил, а я, поправившись, чтобы про бога не позабыл. Но с другого человека со всякого я готов
имогу запойную страсть в одну минуту свести.
—Так сведи, — говорю, — сделай милость, с
меня!
—А ты, — говорит, — разве пьешь?
—Пью, — говорю, — и временем даже очень усердно пью.
—Ну так не робей же, — говорит, — это все дело моих рук, и я тебя за твое угощение отблагодарю: все с тебя сниму.
—Ах, сделай милость, прошу, сними!
* Магнетизм — принятое в первой половине XIX века обозначение гипнотизма.
153
—Изволь, — говорит, — любезный, изволь:
ятебе это за твое угощение сделаю; сниму и на себя возьму. — И с этим крикнул опять вина и две рюмки.
Я говорю:
—На что тебе две рюмки?
—Одна, — говорит, — для меня, другая — для тебя?
—Я, мол, пить не стану.
А он вдруг как бы осерчал и говорит:
—Тссс! силянс!* молчать! Ты теперь кто? — больной.
—Ну, мол, ладно, будь по-твоему: я больной.
—А я, — говорит, — лекарь, и ты должен мои приказания исполнять и принимать лекарство. — И с этим налил и мне и себе по рюмке и начал над моей рюмкой в воздухе, вроде как архиерейский регент, руками махать.
Помахал, помахал и приказывает:
—Пей!
Я было усумнился, но как, по правде сказать, и самому мне винца попробовать очень хотелось, и он приказывает. «Дай, — думаю, — ни для чего иного, а для любопытства выпью!» — и выпил.
— Хороша ли, — спрашивает, — вкусна ли или горька?
* Силянс (франц. silence) — молчание.
154
—Не знаю, мол, как тебе сказать.
—А это значит, — говорит, — что ты мало принял. — И налил вторую рюмку и давай опять над нею руками мотать.
Помотает-помотает и отряхнет, и опять заставил меня и эту, другую, рюмку выпить и вопрошает: «Эта какова?»
Я пошутил, говорю:
—Эта что-то тяжела показалась.
Он кивнул головой, и сейчас намахал третью,
иопять командует: «Пей!» Я выпил и говорю:
—Эта легче. — И затем уже сам в графин стучу, и его потчую, и себе наливаю, да и пошел пить.
Он мне в этом не препятствует, но только ни одной рюмки так просто, не намаханной, не позволяет выпить, а чуть я возьмусь рукой, он сейчас ее из моих рук выймет и говорит:
—Шу, силянс... атанде*. — И прежде над нею руками помашет, а потом и говорит: — Теперь готово, можешь принимать, как сказано.
И лечился я таким образом с этим баринком тут в трактире до самого вечера, и все был очень спокоен, потому что знаю, что я пью не для баловства, а для того, чтобы перестать. По-
* Атанде (франц. attendez) — подождите.
155
пробую за пазухою деньги, и чувствую, что они все, как должно, на своем месте целы лежат, и продолжаю.
Барин мне тут, пивши со мною, про все рассказывал, как он в свою жизнь кутил и гулял, и особенно про любовь, и впоследи всего стал ссориться, что я любви не понимаю.
Я говорю:
—Что же с тем делать, когда я к этим пустякам не привлечен? Будет с тебя того, что ты все понимаешь и зато вон какой лонтрыгой* ходишь.
А он говорит:
—Шу, силянс! Любовь — наша святыня!
—Пустяки, мол.
—Мужик, — говорит, — ты и подлец, если ты смеешь над священным сердца чувством смеяться и его пустяками называть.
—Да, пустяки, мол, оно и есть.
—Да ты понимаешь ли, — говорит, — что такое «краса, природы совершенство»?
—Да, — говорю, — я в лошади красоту понимаю.
А он как вскочит и хотел меня в ухо ударить.
—Разве лошадь, — говорит, — краса, природы совершенство?
* Лонтрыга — мот, пьяница, праздный гуляка.
156
Но как время было довольно поздно, то ничего этого он мне доказать не мог, а буфетчик видит, что мы оба пьяны, моргнул на нас молодцам, а те подскочили человек шесть и сами просят: «Пожалуйте вон», а сами подхватили нас обоих под ручки и за порог выставили и дверь за нами наглухо на ночь заперли.
Вот тут и началось такое наваждение, что хотя этому делу уже много-много лет прошло, но я и по сие время не могу себе понять, что тут произошло за действие и какою силою оно надо мною творилось, но только таких искушений и происшествий, какие я тогда перенес, мне кажется, даже ни в одном житии в Четминеях* нет.
* Четминеи (правильнее — Минеи-Четии) — собрание житий святых, расположенных по порядку месяцев и дней, изданное впервые Димитрием Ростовским и впоследствии многократно переиздававшееся.
Глава двенадцатая
Первым делом, как я за дверь вылетел, сейчас же руку за пазуху и удостоверился:
здесь ли мой бумажник? Оказалось, что он при мне. «Теперь, — думаю, — вся забота, как бы их благополучно домой донести». А ночь была самая темная, какую только можете себе вообразить. В лете, знаете, у нас около Курска бывают такие темные ночи, но претеплейшие и премягкие: по небу звезды как лампады навешаны, а понизу темнота такая густая, что словно в ней кто-то тебя шарит и трогает... А на ярмарке всякого дурного народа бездна бывает, и достаточно случаев, что иных грабят и убивают. Я же хоть силу в себе и ощущал, но думаю, вопервых, я пьян, а во-вторых, что если десять или более человек на меня нападут, то и с большою силою ничего с ними не сделаешь, и обе-
158