Ответственность религии и науки в современном мире

Ê È Ð È Ë Ë Ê Î Ï Å É Ê È Í

ЧЕЛОВЕК И МИР: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ СИНЕРГИЯ? 101

воречащих тому, к чему подталкивали ее сигналы внешнего мира: в противном случае, в возникновении этого механизма не было бы никакого биологического смысла96.

«Первоначально язык выражал не мысли или идеи, но чувства и аффекты», — утверждал Э. Кассирер97.

Этому соответствуют и данные лингвистики о наибольшей древности среди частей речи именно глагола, а из существительных — имен собственных (возникших как знаки запрещения трогать, прикасаться). Таким образом, из выделенных семиотикой трех основных функций

знаков человеческой речи (семантика, синтаксис, прагматика) наиболее древней — и в этом смысле наиболее важной — является прагматическая функция — отношение слова к поведению человека — его «энергийный заряд».

«…По-видимому, <…> глагольная фаза второй сигнальной системы (“нижнелобная” и “нижнетеменная”) оказывается старше, чем предметно-отнесенная (“височная”), — отмечал Б. Ф. Поршнев. — И в самом деле, многие лингвисты предполагали, что глаголы древнее и первичнее, чем существительные. Эту глагольную фазу можно представить себе как всего лишь неодолимо запрещающую действие или неодолимо побуждающую к действию. В таком случае древнейшей функцией глагола должна считаться повелительная. Можно ли проверить эту гипотезу? Да, несколько неожиданным образом: демонстрацией, что повелительная функция может быть осуществлена не только повелительным наклонением (например, Начинайте!), но и инфинитивом (Начинать!), и разными временами — прошедшим (Начали!), настоящим (Начинаем!) и будущим (Начнем!), даже отглагольным существительным (Начало!). Словно бы все глагольные формы позже разветвились из этого общего функционального корня. И даже в конкретных ситуациях множество существительных употребляется в смысле требования какого-либо действия или его запрещения: “Огонь!” (стрелять!), “Свет!” (зажечь), “Занавес!” (опустить), “Руки!” (убрать, отстранить). Последний пример невольно заставляет вспомнить, что Н. Я. Марр обнаружил слово “рука” в глубочайших истоках больших семантических пучков чуть ли не всех языков мира:“рука” означала, конечно, не предмет, а действие. <…> Итак, допуская, что древней-

шими словами были глаголы, мы вместе с тем подразумеваем, что глаголы-то были лишь интердиктивными и императивными, побудительными, повелительными»98.

Прагматическая функция, как уже было сказано выше, является неотъемлимым элементом любого высказывания, однако наивысшей

«степенью перформативности» обладают сакральные тексты —

96См.: Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1966; Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., 1974; Куценков П. А. Начало. Очерки истории первобытного и традиционного искусства. Ì., 2000.

97Кассирер Э. Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры. — В сб.: Проблема человека в западной философии / Сост. П. С. Гуревича / Ред. Ю. Н. Попова. М., 1988. С. 29

98Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). Ì., 1974. Ñ. 426–427.

102 РЕЛИГИЯ И НАУКА: ПОИСК ЕДИНЫХ МЕТАФИЗИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

и, в первую очередь, тексты литургические, тексты, в которых, собственно, в подлинном смысле о-существ-ляется со-действие слова со Словом, — тексты, главное предназначение которых состоит не в том, чтобы донести до молящегося какую-либо информацию, но в том, чтобы воз- действовать на человека и из-менять его. Может быть, яснее всего это видно в возгласах священника: Блгословено цртво <…> , Zкw подобаетъ <…> и т.п., которые, строго говоря, ничего не сообщают, но осуществляют цртвiе бжiе, пришедшее въ силэ (Ìê. 9, 1) Слова. Именно в литургии язык âû-являет свою истинную природу — природу ó-êàçующего зова, вещего ñ-êàçà, âîç-вещающего вечное è ïðî-ïî-ведающего сокровенное.Литургия — ýòî ïî-òîê ðå÷åíèÿ,текущий из устüÿ Слова в веч- ность. И евангельский текст, существующий, прежде всего, в литургическом контексте, направлен не на то, чтобы сообщить какие-либо сведения из жизни Христа, но на то, чтобы воз-действовать на человека, вкушающего слово Писания. Говорит Х.У. фон Бальтазар: «Евангелия — это не кропотливо составленный сборник “изречений” (логий), <…> слова указывают не в горизонтальном направлении, друг на друга, но вертикально — в глубину постоянно пребывающегоЛогоса»99. Потому-то,имея

âвиду «действовательную силу» Св. Писания, свт. Григорий Богослов говорит: «И язык и ум непрестанно упражняй в Божиих словесах! А Бог,

âнаграду за труды, дает или видеть сколько-нибудь сокровенный в них смысл, или, что еще лучше, приходить в сокрушение при чтении великих заповедей чистого Бога»100.

«Хотелось бы <…> отметить, — пишет Г. И. Беневич, — как <…> возможности подхода к словам, произносимым в Церкви, могут быть сопоставлены с тем, как изучается функционирование языковых знаков в речи в современной лингвистике. Здесь мы имеем

âвиду в первую очередь классификацию семиотических подходов, разработанных

Моррисом, Пирсом и Остином: выделение в качестве разделов семиотики синтагматики, семантики è прагматики. При определенной коррекции мы можем говорить, что образное или описательное значение слова, то, в какие ассоциативные связи (имея

âвиду ассоциации как по сходству, так и по смежности) входит слово, точнее, какие связи возникают вокруг его образного представления, может вполне быть отнесено именно к разделу синтагматики, занимающемуся сочетаемостью слов в контекстах предложений. В свою очередь терминологический аспект слова Церкви, связанный с его догматическим значением, опять же при некоторой коррекции, может быть отнесен к разделу семантики, изучающему отношения слова к «идеям». Наконец, аскетическое, или практическое, значение слова, очевидно, имеет отношение к прагматике, изучающей, по Остину, явные и скрытые цели высказывания, так называемые его «иллокутивные силы» — и то, какими средствами эти цели достигаются.

99Бальтазар, фон, Х.У. Целое во фрагменте. Некоторые аспекты теологии истории. Ì., 2001. Ñ. 270.

100Свт. Григорий Богослов. Творения, т. 2. СПб., б/г., с. 132. См. также чрезвычайно интересную работу: Беляков А. В. Первый псалом // Православный путь. Церковно-богословско- философский ежегодник, Джорданвилл, 1990. С. 85–115.

Ê È Ð È Ë Ë Ê Î Ï Å É Ê È Í

ЧЕЛОВЕК И МИР: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ СИНЕРГИЯ? 103

Следует заметить при этом, что еще со временАлександрийской школы экзегезы в Церкви хорошо известны и постоянно практикуются три подхода к истолкованию Священного Писания: подход историко-описательный, или буквальное толкование, то есть рассмотрение текста Евангелий как исторического повествования о земной жизни Христа и, соответственно, нарративный способ говорения о них; подход догматический, в котором те или иные моменты толкуются в плане иллюстрации догматического учения Церкви, и, наконец, аскетико-учительный подход, имеющий в виду использование чтений из Писания для научения верующих личному благочестию. <…> хотя все три типа толкования — исторический (образно-буквальный), догматический (терминологический) и аскетический (учительный) — практикуются в православной экзегезе и сами по себе, и в последовательном сочетании друг с другом, в церковных песнопениях, которые в буквальном смысле являются не толкованиями, но в свою очередь — «произведениями», мы встречаем удивительный подход к тексту Писания, в котором, органически сочетаясь, так или иначе

присутствуют все три уровня его толкования»101.

Следует подчеркнуть, что осознать и îá-наружи-òü энергийность языка чрезвычайно затруднительно. Причина этого заключается

â«естественности» языка, в его «изначальности». Мы погружаемся в язык с самого рождения, и языковая среда становится для нас той самой единственной подлинной реальностью, в которой мы, собственно, и живем. «Слово — это сам человек. Мы созданы из слов. Они — единственная наша реальность или, по крайней мере, единственное свидетельство нашей реальности»102, — говорит Отавио Пас. Человек, по существу, живет

âязыке, а не пользуется им. При этом словесная реальность является для нас столь естественной, что мы вовсе не замечаем ее, как не замечаем воздуха, которым мы дышим, хотя без него само существование наше было бы невозможным. «Величайшая загадка языка — в его естественности. Он так же привычен и незаметен, как дыхание»103, — подчеркивает О. А.Донских. Действительно, для нас дышать, æèòü, è думать, то есть оформлять переживание в слове фактически равнозначно.

Характерно, что «с этимологической точки зрения глагол думать изначально не принадлежал к ментальным глаголам. … Праславянское *duma связывают с *dux- / *dyx- / *dъх- и с *dъmаД , *dаtiД , *dymati. Р. Якобсон установил следующее направление семантического развития слав. *duma: “дыхание” → “(произнесенное) слово”, откуда затем значения “совет” и “мысль”. <…> Древнерусское думати имело значение “говорить, советуясь”»104, — ò. å. âûговаривать (выäûõàòü) ïîтаенное в сердцевине своего духа (äûõà) è ñî-поставлять его с другим мнением. Содержание, ïîäразумеваемое “в сердце”, первоначально вы-äûõ- алось, о-звучи-валось, а лишь много позднее было интериоризировано».

101Беневич Г. И. Слово Церкви (проблемы православной экзегезы). — В сб.: Проблемы христианской философии. Материалы Первой конференции Общества христианских философов. М., Прогресс-Академия, 1974. С. 14–15.

102Ïàñ Î. Освящение мига. СПб., М.: Симпозиум, 2000. С. 203.

103Донских О.А. К истокам языка. Новосибирск: Наука. СО АН СССР, 1988. С. 3.

104Макеева И. И. Исторические изменения в семантике некоторых русских ментальных глаголов. — В сб.: Логический анализ языка. Ментальные действия. Ì., 1993. Ñ. 43.

104 РЕЛИГИЯ И НАУКА: ПОИСК ЕДИНЫХ МЕТАФИЗИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

Сам факт наличия со-знания означает фиксацию части языка, которая в результате такой фиксации может быть от-чуждаема, а стало быть, доступна прямому наблюдению. Собственно, думать — это и значит концентрироваться на результатах процесса рассуждения, о-со-çíà(âà)òü è î-ïî-çíà(âà)òü ïëîä мыслительного процесса105. При этом сама осознаваемая мысль о-ïðåä-мечивается, превращаясь в текст, подчиняющийся определенным грамматическим (то есть формально-логическим) правилам. Фактически, формализуемые грамматические правила нормируют только результат процесса речепорождения, сама же энергия, èç-ðåêà-þùàÿ слова, прикрывается поверхностной î÷å-видной óìî-зрительностью.

Как писалУильям Джеймс:«Подобно жизни птицы,сознание кажется состоящим из смены перелетов и моментов отдыха. Это сказалось даже на ритме языка, где каждая мысль отливается в отдельное предложение, а ряды предложений смыкаются в периоды. Моменты отдыха в области сознания обыкновенно заняты некоторого рода чувственными образами, обладающими тою особенностью, что они могут неопределенно долгое время держаться пред душой и позволяют созерцать себя без всяких изменений; что касается тех частей сознания, которые можно сравнить с перелетами, то они наполнены мыслями о динамических и статических отношениях, которые получаются между предметами, созерцаемыми в периоды сравнительного покоя. Мы и обозначим эти моменты покоя сознания “устойными” состояниями потока сознания, а перелеты его “переходными состояниями” этого потока. Из этого оказывается, что наше мышление постоянно стремится от “устойного” состояния сознания, которое оно только что покинуло, к какому-нибудь другому “устойному”-же моменту. Значит, можно сказать, что главное назначение переходных состояний сознания заключается в том, чтобы переводить наш ум от одного “устойного” заключения к другому. Весьма трудно путем самонаблюдения определить, для чего действительно служат переходные моменты. Если они составляют перелеты к заключению, то остановить их для того, чтобы рассмотреть раньше, чем наступит вывод из них, значило бы уничтожить их. Если же мы дождемся того момента, когда завершится вывод, самая сила и устойчивость последнего своим блеском поглощает и совершенно затеняет переходные состояния сознания. Попытка перехватить мысль на полдороге и окинуть взглядом этот отрезок убеждает, насколько затруднительно самонаблюдение в области переходных состояний сознания. Перелет мысли всегда так стремителен, что доводит нас почти каждый раз до вывода, прежде чем мы успеем ее захватить в пути. Если же мы проявим достаточное проворство и поймаем переходную мысль на лету, то она немедленно перестает быть переходной, т. е. самой собой. Подобно тому, как снежинка, захваченная теплою рукою, утрачивает кристаллическую форму и превращается в каплю воды, так, вместо уловления “чувства соотношения” между переходным состоянием сознания и выводом, мы захватываем нечто “устойное”, по большей части последнее произнесенное нами слово, которое останавливаем, причем улетучивается его служебная роль, значение и соотношение со всем предшествующим и последующим рассуждением. В этих случаях попытки

анализа потока мысли посредством самонаблюдения столь же малосостоятельны, как если бы, схватив вертящийся волчок, мы мнили захватить его движение, или как если бы мы старались закрыть кран газовой горелки с такой быстротой, которая дала бы нам возможность рассмотреть, какой вид имеет тьма»106.

105См.: Гак В. Г. Пространство мысли (опыт систематизации слов ментального поля). — В сб.: Логический анализ языка. Ментальные действия. Ì., 1993. Ñ. 26.

106Джемс У. Научные основы психологии. ÑÏá., 1902. Ñ. 121–122.

Ê È Ð È Ë Ë Ê Î Ï Å É Ê È Í

ЧЕЛОВЕК И МИР: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ СИНЕРГИЯ? 105

Именно оче-видностью результирующего, статического «слоя» языка обусловлена почти полная сокрытость его глубинного, динамического уровня. Вот как свидетельствует об этой сокрытости глубинных ис-òî- êîâ языка поэт:

Да разве я òî говорю, Что знала, — пока не раскрыла Рта, знала еще на черте

Губ, той — за которой осколки...

И снова во всей полноте,

Знать буду — как только умолкну107.

Анализируя (то есть ðàñ-членяя) фиксированную (из-мысленную) часть языка, «со-знание» по необходимости оказывается непременным «со- участником» полученного результата. Это, разумеется, относится в том числе — а точнее, в первую очередь, — к реальности словесной, языковой, в которой мы пребываем и которой мы, собственно, и являемся.

Полная картина анализа неминуемо включает исследователя; языковой синтез же должен быть постигнут именно как «ñàìî-îðãà- íèç(ì)àöèÿ»108. Именно «порождающий процесс <...> является ключе- вым для понимания речевой деятельности в целом», в связи с чем, скажем, в психолингвистике в последнее время «произошла переориентация поиска с вопросов речевосприятия и речепроизнесения на вопросы рече- порождения»109.

Нетождественность языка его формальному «поверхностному скелету» — граммати- ческой структуре — стала уясняться даже позитивистски мыслящим исследователям в результате крушения многочисленных попыток построения языковых алгоритмов. Уже в ХХ веке, несмотря на громадные успехи математической логики и вычислительной техники, создать формальную («машинную») модель языка так и не удалось. Как заметил Ричард Фейнман, «мы никогда на самом деле не понимали, насколько плохим было наше понимание языков, теории грамматики и всего такого, пока мы не попробовали создать компьютер, способный понимать язык»110.

Вообще, «в последнее десятилетие, вместе с осознанием необходимости изучать язык как живую речетворческую деятельность («энергейю», по В. фон Гумбольдту), создающую как сам язык, так и языковое сознание языкового коллектива и отдельной личности, в лингвистике наметился

107Цветаева М. «Êóñò».

108См. напр.: Шишкина Л. С. Описание, моделирование, реконструкция. — В сб.: Семиодинамика. ÑÏá., 1994. Ñ. 109–115.

109Ñì.: Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. М.: Наука, 1991. С. 5.

110Фейнман Р. Моделирование физики на компьютерах. — В сб.: Квантовый компьютер и квантовые вычисления. Ижевск, 1999. С. 120–121.

106 РЕЛИГИЯ И НАУКА: ПОИСК ЕДИНЫХ МЕТАФИЗИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

переход на антропологическую парадигму исследования. В центр внимания исследователей помещается комплекс проблем, касающихся взаимодействия человека и его языка. Можно говорить о возникновении, в рамках этой парадигмы, новой гуманитарной дисциплины, предметом которой является комплекс проблем “язык и культура в их взаимосвязи и взаимодействии”»111. «Так или иначе, доминанту современного состояния наук о человеке можно было бы назвать “Вперед, к Гумбольдту!”»112, — свидетельствует Р. М. Фрумкина.

Проникновение в энергийную «суть» языка чрезвычайно затрудняется тем, что в психологии и лингвистике — как впрочем и во всякой науке, объективирующей предмет своего исследования, — сознание как и язык изучается «извне». Отчасти это, действительно, оправдано: как отмечал В. Н. Волошинов, «свое слово иначе ощущается, точнее, оно обычно вовсе не ощущается как слово <…> Родное слово — “свой брат”, оно ощущается как своя привычная одежда или, еще лучше, как та привычная атмосфера, в которой мы живем и дышим. В нем нет тайн; тайной оно могло бы стать в чужих устах, притом иерархически-чужих, в устах вождя, в устах жреца, но там оно уже становится другим словом, изменяется внешне или изъемлется из жизненного употребления (табу для житейского обихода или архаизация речи), если только оно уже с самого нача- ла не было в устах вождя-завоевателя иноязычным словом.Только здесь рождается “Слово”, только здесь — incipit philosophia, incipit philologia.

Ориентация лингвистики и философии языка на чужое иноязычное слово отнюдь не является случайностью или произволом со стороны лингвистики или философии. Нет, эта ориентация является выражением той огромной исторической роли, которую чужое слово сыграло в процессе созидания всех исторических культур. Эта роль принадлежала чужому слову во всех без исключения сферах идеологического творчества — от социально-политического строя до житейского этикета. Ведь именно чужое иноязычное слово приносило свет, культуру, религию, политическую организацию (шумеры — и вавилонские семиты; яфетиды — и эллины; Рим, христианство — и варварские народы; Византия, «варяги», южно-славянские племена — и восточные славяне и т.п.). Эта грандиозная организующая роль чужого слова, приходившего с чужой силой и организацией или преднаходимого юным народомзавоевателем на занятой им почве старой и могучей культуры, как бы из могил поработившей идеологическое сознание народа-пришельца, привела к тому, что чужое слово в глубинах исторического сознания

111Опарина Е. О. Лингвокультурология: методологические основания и базовые понятия. В сб.: Язык и культура. Сб. обзоров. М., 1999. С. 27.

112Фрумкина Р. М. Есть ли у современной лингвистики своя эпистемология? — Язык и наука конца 20 века / Под ред. акад. Ю. С. Степанова. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1995. С.105.

Ê È Ð È Ë Ë Ê Î Ï Å É Ê È Í

ЧЕЛОВЕК И МИР: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ СИНЕРГИЯ? 107

народов срослось с идеей власти, идеей силы, идеей святости, идеей истины и заставило мысль о слове преимущественно ориентироваться на чужое слово»113.

Между тем, уникальность языковой ситуации состоит в том, что лишь один язык дан нам непосредственно; все же остальные объекты мы видим лишь «со стороны». Именно в силу этой непосредственной данности языка чрезвычайно тяжело заметить нашу языковую обусловленность — но именно из этой позиции вовлеченности внутрь языка он и может быть рассмотрен «изнутри» с целью узрения внутренней динамики его бытия. Едва ли не первые попытки такого «неотстраненного» подхода к языку были предприняты в России выдающимся оте- чественным богословом, лингвистом, основоположником русской гебраистики, переводчиком Библии с древнееврейского языка на русский, действительным членом Императорской Академии наук по отделению русского языка и словесности протоиереем Герасимом Петрови- чем Павским. Интерес Павского к отечественной лингвистике органично укладывается в русло процессов, происходивших в середине XIX столетия. В 40—50-õ годах XIX века русское языкознание оказывается перед необходимостью построения оригинальной, свободной от подражательности западноевропейским образцам, грамматики русского литературного языка, в которой национальные особенности грамматического строя были бы осмыслены и описаны самостоятельно и полно114. В лингвистике начала XIX века все языки укладывались в парадигму латинского языка. «Наша грамматика изобилует схоластикой и вовсе не применима к пониманию родного языка. Язык рассматривается как труп, несмотря на предисловия, в которых авторы обещают обращаться с языком как с живым организмом»115, — писал профессор Санкт-Петербургского университета Н. П. Некрасов. «Настало время для науки, — писал К. С. Аксаков, — обратиться к самому русскому языку, <…> и обратиться со взглядом ясным, без иностранных очков, с вопросом искренним, без приготовленного заранее ответа, — и выслушать открытым слухом ответ, какой дают русский язык, русская история и пр.»116. Одной из первых попыток такого «неотстраненного», «органического», «естественного» подхода к языку следует признать подход прот. Герасима Павского, пытавшегося вывести методы описания языкового материала из самого языка, а не подвести его под универсальную схему.

113Волошинов В. Н. Новейшие течения лингвистической мысли на Западе // Волошинов В. Н. Философия и социология гуманитарных наук. ÑÏá., 1995. Ñ. 207–208.

114См. напр.: Безлепкин Н. Философия языка в России. ÑÏá., 2001. 390 ñ.

115Некрасов Н. П. О значении форм русского глагола. ÑÏá., 1865. Ñ. 1.

116Аксаков К. С. О русских глаголах. — В: Аксаков К. С. Полное собрание сочинений.Т. 2. Ч. 1. М., 1875 С. 411.

108 РЕЛИГИЯ И НАУКА: ПОИСК ЕДИНЫХ МЕТАФИЗИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

Герасим Петрович Павский родился в 1787 году в Павском погосте Лужского уезда Петербургской губернии. В 1797 году он поступил в Александро-Невскую семинарию, а в 1809 году — в Санкт-ПетербургскуюДуховнуюАкадемию.Блестяще окончив ее в 1814 году первым магистром первого выпуска, Павский был назначен на должность преподавателя древнееврейского языка. С 1815 года о. Герасим Павский начал принимать активное уча- стие в работе Библейского общества. При его непосредственном участии был осуществлен перевод Библии на русский язык. В 1819 году, когда открылся Санкт-Петербургский Императорский университет, о. Герасим возглавил там кафедру богословия, которую он занимал до своей отставки в 1826 году.

Â1826 году повелением императора Николая I о. Герасим был приглашен занять должность законоучителя наследника престола. В течение десяти лет вместе с В.А. Жуковским он был воспитателем царских детей. Однако написанные для них учебники «Начертание церковной истории» и «Христианское учение в краткой системе» стали поводом к обвинению Павского в неправоверии и неблагонамеренности и привели к драматическому завершению его придворной карьеры. Кроме того, встал вопрос о литографировании переведенных на русский язык после закрытия Библейского общества книг Ветхого Завета.

После увольнения от всех занимаемых должностей Павский всецело посвятил себя научной деятельности. Это время было самым плодотворным в научной его деятельности. Занятия древнееврейским языком как языком священным породили особый интерес к своеобразию своего собственного, родного, языка. Павский углубляется в изучение русской речи, и занятия его увенчиваются созданием ряда монографий по филологии, среди которых «Материалы для объяснения русских коренных слов посредством иноплеменных»

è«Филологические наблюдения над составом русского языка», вышедшие двумя изданиями и принесшие Павскому Демидовскую премию и академическое звание.

Âпоследние годы своей жизни прот. Герасим Павский тяжело болел, пока наконец 7 апреля 1863 года, на Святой неделе, мирно не отошел ко Господу. Останки его были похоронены на кладбище Императорского Фарфорового завода, но до сегодняшнего дня могила не сохранилась.

Â1844 году за свой труд «Филологические наблюдения над составом русского языка» прот. Герасим Павский получил полную Демидовскую премию от Императорской Академии наук, а в 1858 году отделение русского языка и словесности академии избрало его своим действительным членом117. Крупнейший отечественный филолог академик В. В. Виноградов в своем неоднократно переиздававшемся фундаментальном труде «Русский язык (Грамматическое учение о слове)» чрезвычайно высоко оценил «Филологические наблюдения» Павского. Достаточно сказать,

что имя о. Герасима упоминается на страницах книги более 50 раз; из лингвистов чаще упоминаются лишь К. С.Аксаков, А. М. Пешковский, А. А. Потебня и А. А Шахматов. «Взгляды А. В. Болдырева, Г. П. Павского, К. С.Аксакова и Н. П. Некрасова <…> оказали решающее влияние на последующую русскую грамматическую традицию»118, — отмечал он.

117См.: Сенько П. Н. Русские церковные деятели — члены Академии наук. ÑÏá., 1995. Ñ. 100–101.

118Виноградов В. В. Русский язык (Грамматическое учение о слове) / Под ред. Г. А. Золотовой. 4-å èçä. Ì., 2001. Ñ. 440.

Ê È Ð È Ë Ë Ê Î Ï Å É Ê È Í

ЧЕЛОВЕК И МИР: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ СИНЕРГИЯ? 109

Следуя вслед за Боппом, Гриммом и Беккером принципу максимального фонологического и морфологического «растягивания» словоформ, о. Герасим дробит слова на минимальные единицы, названные им буквами.Учитывая зависимость между одинаковой позицией элемента в словоформе и его грамматическим значением и предполагая, что каждое грамматическое значение должно получить звуковое соответствие в плане выражения, он выделяет морфонологически значимые позиции. Факти- чески Павский предвосхищает хорошо известный сегодня метод позиционного анализа119. Примечательно, что Павский, полагая, будто «всякая отличительная буква, присоединившаяся к корню имени, вносит в имя новое понятие»120, строит языковые реконструкции, пусть и не встреча- ющиеся в истории языка, но близкие по духу тем, которые позднее будет создавать В. Хлебников121.

Морфемное вычленение корня демонстрируется Павским на примерах слов вынь, вынимать, занимать, займу, выемка, приемлю (их семантическая близость определяется интуитивно):

âû í — ü — — — — —

Заполнение букв по вертикалям детерминируется местом элемента в структуре слова, в конкретной словоформе возможны и пустые места. По мнению автора, из аналогии с глаголами -бирать (от корня áð-) è -тирать (от корня òð-) видно, что корень -èì- является непервичным (удлиненным) вариантом корня, а сравнение с лат. ademi, emo, íåì. nehmen, санскр. éàì и под. утверждает первичность корня éåì, éì с «беглой» дополнительной гласной å.

Как отмечала П. Педерсен, «стремление Г. П. Павского к изоморфному описанию фонетики и морфологии, основанному на принципе позиционного анализа, и обращение к синхроническому изучению морфологии русского глагола дают нам основание считать автора «Филологических наблюдений…» основоположником того формального направления в русском языкознании, которое представлено трудами К. С. Аксакова,

119Ср.: Степанов Ю. С. Принципы и методы современной лингвистики. М., 1975. §6. Принцип максимального расчленения каждой словоформы. Катализ, или позиционный анализ. С. 140–149.

120Павский Г. П., прот. Филологические наблюдения над составом русского языка. 2-å изд. 1850. §18. Рассуждение третье. О глаголе. С. 48.

121Любопытно, что, по замечанию Р. Вроона, значительная часть исследований одного из крупнейших лингвистов ХХ века Р. Якобсона о поэтической функции языка и о языковых универсалиях «представляет собой более или менее академическое, научное перефразирование идей, берущих свое начало у Хлебникова»; см. предисловие к кн.: Перцова Н. Н. Словотворчество Велимира Хлебникова. Ì., 2003. Ñ. 7.

110 РЕЛИГИЯ И НАУКА: ПОИСК ЕДИНЫХ МЕТАФИЗИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ

Н. П. Некрасова, Ф. Ф. Фортунатова. Задолго до А. А. Потебни и Бодуэна де Куртене Г. П. Павский показал, что грамматическая форма есть значе- ние (функция), а не звук; за несколько десятилетий до введения термина «способ действия» Б. Дельбрюком Г. П. Павский разделил описание глагольного вида от описания протекания действия. Поиск общего грамматического значения для суффиксов с одинаковой позицией — первый шаг к формулировке инвариантных грамматических значений с целью наметить грамматические противопоставления. Континуитет этой лингвистической традиции, блестяще развитой Пражским структурализмом, не прекратился и в современном языкознании»122.

Отметим, что к числу продолжателей того «антропологического» направления, у истоков которого стоит величественная фигура прот. Г. Павского, можно отнести и В. Я. Проппа, сумевшего обнаружить тот глубинный целостный инвариант, которым порождается вс¸ многообразие сказочных форм, — подобно тому, как г¸тевское «пра-растение» порождает посредством метаморфоза вс¸ многообразие флоры. Характерно, что в начале каждого из основных разделов своей книги «Морфология сказки» в качестве эпиграфов он приводит ключевые положения морфолого-трансформационного учения Г¸те.

Предпринятые прот. Герасимом Павским и его последователями, ярчайшим из которых является, пожалуй, К. С. Аксаков, попытки пост-

роения самобытной русской философии языка стали органическим продолжением того «сердечного», молитвенного, логосного, пути постижения мира, который был намечен исихастами, но не получил достаточного развития в результате того, что Византия пала и Восточная Православная Церковь надолго подпала под власть турок, что, естественно, не способствовало расцвету богословской мысли. Но именно исихасты сформулировали альтернативный по отношению к западно-европейско- му способ познания и преображения мира. Чрезвычайно ярко полярность двух противоположных подходов к миру выразилась в эпоху так называемых паламитских споров. Сегодня, в условиях глобального экологического кризиса, в ситуации осознания «исчерпанности трех главных проектов Нового времени — проекта развития новых наук, главным образом, естественно-математических и ориентированных на техническое употребление; политического проекта, проявившегося первоначально в форме легитимной абсолютной монархии, а потом — новоевропейской демократии и либерализма; и, наконец, религиозного проекта Реформы, как протестантской, так и католической» 123 — намеченный исихастами путь вновь оказывается актуальным. И показательно, что в самом начале ÕÕ века, — то есть тогда, когда начала осознаваться степень «включенности» наделенного даром слова человека в сотворенное

122Пиринка Пенкова (Педерсен). Первая классификация русских глаголов с применением позиционного анализа // ÈÀÍ ÑÑÑÐ, ÎËß, ¹ 4, 1976. Ñ. 375.

123Сапрыкин Д. Л. Regnum hominis (Имперский проект Френсиса Бэкона). Ì., 2001. Ñ. 8.