Новый стратегический союз. Россия и Европа перед вызовами XXI века. Возможности большой сделки. Монография

тившись мнением правозащитных организаций, влияние Евросоюза на это государство практически не выросло. Равным образом и интенсивные неофициальные контакты европейских дипломатов с представителями официального Минска также не привели к развороту Белоруссии в сторону от России.

Вследствие структурной слабости и разобщенности для Европы возможности собственного усиления лежат в плоскости инструментального использования многосторонних институтов и выстраивания системы двусторонних торговоэкономических режимов с ключевыми игроками, будь то метафизический план раздела Африки с Китаем или уже вполне настойчиво продвигаемая идея зоны свободной торговли с Украиной.

Весьма символична наиболее экстремальная версия такого подхода, обосновывающая приверженность ЕС многосторонним механизмам тем, что, как пишет Чарльз Грант, именно в таком формате

«...Европа может получить преимущество над своими партнерами» [7].

Несмотря на циничность, данный подход представляется вполне обоснованным, особенно если вспомнить о последней встрече «Большой восьмерки» на Хоккайдо. Тогда за столом заседаний этого, оказавшегося, впрочем, не самым эффективным для повышения управляемости миром, мероприятия вполне уютно устроился председатель Европейской комиссии Жозе Баррозу. Европейский чиновник, являющийся, по сути, наемным работником ровно для половины (Великобритания, Германия, Италия, Франция) участников саммита. И если бы не Лондон, позиция которого подлинно трансатлантична, каждая из стран ЕС и «восьмерки» одновременно получила бы плюс один голос в дискуссии.

В тех же случаях, где найти оптимальное решение в рамках многосторонних механизмов не получается, Европа вполне осознанно прорабатывает альтернативные варианты. Так, в течение 2007–2008 годов, на фоне все более провальных переговоров в рамках так называемого Доха-раунда ВТО, основным направлением деятельности Евросоюза стало начало перегово-

ров о формировании зон свободной торговли с Индией, Южной Кореей и десятью странами АСЕАН. Основная цель этой политики — усилить позиции Евросоюза в конкуренции с США и Японией в регионе. Кроме того, 18 апреля 2007 года комиссар ЕС по торговле Питер Манделсон представил план обновления общей торговой политики Евросоюза, основное новшество которого заключается в более агрессивном продвижении товаров на динамично развивающиеся рынки Индии, Бразилии, России и Китая.

Уже в конце года, 14 декабря, на саммите глав государств и правительств стран ЕС была принята так называемая декларация ЕС о глобализации, которая де-факто предлагает распространить на третьи страны созданные в Евросоюзе норматив- но-правовые аспекты организации рынка, охраны окружающей среды и социальной защиты. Согласно декларации, Евросоюз должен будет служить примером на мировой арене, поощрять свободную торговлю и одновременно защищать свой рынок от товаров и услуг тех стран, которые не выполняют требований, аналогичных европейскому законодательству.

Для партнеров Евросоюза, включая Россию, суть декларации заключается в требовании правового сближения с законодательством ЕС. Отказ от включения в эту программу действий может вести к ограничениям на экономические связи. Майкл Эмерсон из брюссельского Центра европейской политики объясняет, какие масштабы могла бы принять данная инициатива на ближайшей периферии ЕС:

«Поскольку Евросоюз готовит соглашения о свободной торговле со всеми соседями и уже начал переговоры с Украиной, договоренности с Россией открыли бы возможности для создания панъевропейско-средиземноморской зоны свободной торговли» [8].

Европа: рациональный выбор

Подводя итог, можно сказать, что практически на всех направлениях, где интересы России и ЕС встречаются — в международ-

ной торговле, странах бывшего СССР, на Балканах, — рациональный выбор диктует Европе необходимость планомерной работы над расширением собственного влияния, хотя его практические проявления являются объективным ограничителем российских возможностей и влекут за собой, как мы могли видеть выше и в первой части этой книги, острые конфликты с Москвой.

России в свою очередь что на постсоветском пространстве, что в рамках Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, Совета Европы, ООН или, если она туда все-таки вступит, ВТО опереться пока не на кого. В связи с этим акцентирование российской внешней политикой важности многосторонних механизмов не вполне объяснимо. Однако даже если допустить, что по таким вопросам, как Косово или урегулирование так называемых замороженных конфликтов в СНГ, Россия нашла бы поддержку существенной части стран — членов ООН, ведущие державы Европы и США, представляющие большинство в Совете Безопасности ООН, не допустят демократизации обсуждения данных проблем. Не говоря уже о таких международных институтах, как ОБСЕ или Совет Европы, эрозия авторитета и смысла которых уже достаточно давно привела их к инструментализации со стороны контролирующего большинства — стран Европейского союза и НАТО.

Так же малообъяснимо с точки зрения политики рационального выбора стремление России заключить новое всеобъемлющее соглашение с самим Европейским союзом. Согласно классическим канонам внешней политики и международных отношений, страны, возможности и потенциал которых находятся на этапе роста, в принципе никогда не заинтересованы в международных соглашениях. Обязательства, которые принимаются в рамках договоров, фиксируют существующий на момент заключения баланс сил партнеров. До тех пор пока Россия, не важно по каким причинам, растет экономически и политически, ей невыгоден любой договор с ЕС.

Пока действия России и ведущих держав Европы, управляющих, хоть и не всегда успешно, «страшной» брюссельской бюрократией, развиваются по классическому сценарию рационального выбора в условиях глобальной неопределенности, диктующего, как мы уже отмечали, сочетание защиты и нападения в отношениях со всеми и особенно ближайшими партнера-

ми на международной арене. Однако и перейти на полностью ad hoc систему взаимодействия Москва с ЕС не может, слишком велика между сторонами реальная взаимозависимость.

Важнейшим элементом, формирующим условия рационального выбора политики России и Европы в отношении друг друга, является их взаимозависимость — понятие, введенное в научный оборот Коммунистическим манифестом (1848), которое, пожалуй, наиболее часто применяется для характеристики отношений. Ситуация, при которой, согласно классическому определению Роберта Кохейна и Джозефа Ная,

«...разрыв отношений приведет к неприемлемому ущербу для одного или обоих партнеров» [9].

Несмотря на то что аксиоматичность российско-европейской взаимозависимости остается для цивилизованной части элит главной соломинкой, позволяющей удержаться от скатывания в пропасть конфронтации, простор для негативных коннотаций все равно остается. В первую очередь потому, что взаимозависимость — это всегда зависимость, ограничение суверенных прав и возможностей, состояние, от которого любой элемент системы, человек или государство, все равно стремится избавиться. Более того, описание главнейших проблем российско-европей- ских отношений в 2008 году мы находим в опубликованной в 1990 году работе одного из наиболее выдающихся специалистов по международным отношениям Джона Маршаймера:

«Взаимозависимость может вести к конфликту с той же вероятностью, что и к сотрудничеству, поскольку страны будут стремиться избавиться от уязвимости, которую взаимозависимость создает, для того чтобы усилить свою национальную безопасность. Государства, обеспечение которых критически важными экономическими ресурсами зависит от других, постоянно боятся пресечения поставок, стремятся установить политический контроль над источником, что создает основу для конфликта с ним, или другими потребителями. Другими словами, взаимозависимость может вести к соперничеству, а не к сотрудничеству» [10].

Главным фактором, способным зависимость снизить, является наличие альтернативы — возможности привлечения других игроков, коллективное действие которых обеспечит продвижение национальных интересов каждого участвующего государства. Вот здесь дела у России и Европы идут не очень хорошо.

Правила хорошего тона заставляют начать с российских трудностей. Наиболее здравомыслящие европейские коллеги правы — важнейшей проблемой для Москвы действительно является стратегическое одиночество. У России сейчас нет в мире постоянных и надежных союзников. Если верить опросам, отношение к России в Китае и странах третьего мира достаточно положительное. Но само по себе оно не может пока быть трансформировано в союз или систему альянсов, в которых Россия играла бы лидирующую роль или по меньшей мере могла составить пару другому лидеру, как это произошло в отношениях Франции и Германии на заре 1960-х годов.

Определенные перспективы здесь имеет экономическое и политическое сотрудничество на постсоветском пространстве, возможно, в рамках популярной в последнее время идеи об усилении ЕврАзЭС. Однако противоречивость интересов России и ряда стран СНГ в области энергетики, ее неготовность посадить отдельные режимы на мягкий военно-финансовый поводок, а также необходимость преодолевать сопротивление третьих сторон, каким бы ничтожным в ряде случаев их присутствие на российской периферии ни было, делают задачу формирования кольца союзников чрезвычайно сложной. Поэтому с прагматической точки зрения Москва за счет влияния в СНГ может только повышать собственные ставки на переговорах с действительно перспективными партнерами.

Кроме того, отсутствие сильных союзников означает для России многократное усиление конкурентного давления в экономической области и в сфере доступности технологий. Речь в данном случае идет не о простой «догоняющей» возможности покупать новейшие технологии у стран Запада или Востока. В современном мире конкурентоспособность в области инноваций и высоких технологий будет определяться не столько кооперационными технологическими заимствованиями, сколько способностью национальной экономики выстроить производственные системы полного цикла, активно вкладывать финан-

совые ресурсы в фундаментальные и прикладные исследования, создавать мощную инфраструктуру научных исследований и осваивать все более сложные виды продукции.

В этой связи страна, претендующая на инновационное развитие, должна обладать не просто деньгами, а политическими ресурсами для организации на своей территории технологических центров, существование которых может обеспечить ей роль интегратора крупных международных проектов. Для этого стабильные союзники среди государств, способных создание таких центров заблокировать, жизненно необходимы.

Европа в отношении союзов выглядит гораздо более успешной. Во-первых, сам факт существования Европейского союза

иблока НАТО позволяет 27 странам ЕС говорить, что у них есть надежные союзники, хотя реального повода проверить прочность военных обязательств в рамках НАТО, к счастью, ни разу не представилось. Даже после 11 сентября 2001 года США предпочли обойтись без задействования альянса как главной силы Запада против режима талибов и сети «Аль-Каида». Обвинения же России в хакерских атаках на правительственные сайты Эстонии в апреле — мае 2007 года не привели к тому, что другие страны блока дружно вступились за самую маленькую страну Североатлантического альянса.

Во-вторых, Европа пока остается одним из наиболее емких

истабильных потребительских рынков, а европейский образ жизни — правовая и социальная защищенность гражданина — является для многих, включая Россию, труднодостижимым идеалом, достойным даже того, чтобы включать его в перечень главнейших задач экономической и социальной модернизации России.

Но Европа — рынок или Европа — место, где полиция не является наиболее опасной для человека категорией государственных служащих, не равняются Европе — надежному политическому партнеру. Ставший необходимым под влиянием обстоятельств глобального характера выход Европы на мировую арену как политической силы требует ее соответствия правилам игры, существующим на этой арене. Россия испытывает сейчас огромные трудности, столкнувшись с необходимостью играть с ЕС по правилам, придуманным без участия Москвы.

Однако и Европа, выходя из-под сени американского протектората, должна вести себя соответственно жестким нравам, сохранившимся за время ее отсутствия (1945–1991) в практически неизменном виде. И здесь европейцам приходится делать нелегкий выбор. С одной стороны, адекватность окружающему миру требует от них приложить серьезные усилия к повышению собственной кредитоспособности в военном плане. До тех пор пока они этого не сделают, все потуги Европы играть глобальную роль будут встречать весьма скептическую реакцию. Как отмечает в этой связи известный американский наблюдатель и бывший помощник президента Рональда Рейгана Дуг Бэндоу:

«Политические деятели в Брюсселе могут причитать по поводу того, что их не допускают к принятию мировых решений. Но почему кто-то должен их слушать до тех пор, пока они сами не начнут тратить деньги и рисковать? Именно поэтому… XXI век может оказаться новым веком Америки или веком Китая. Но он точно не будет веком Европы» [11].

Вместе с тем любые попытки Европы реально усилиться в мировом масштабе за счет использования своих весьма ограниченных возможностей, общей торговой политики например, неизменно ведут к агрессивному протекционизму, блестящим примером доктринального воплощения которого стала уже упоминавшаяся Декларация ЕС о глобализации.

Расширение и интеграция

В современном мире даже Соединенные Штаты Америки, обладающие оптимальным на общем фоне сочетанием военных, экономических и культурных факторов силы, испытывают серьезные трудности в попытках диктовать свою волю другим странам. Европа, несмотря на наличие у нее сопоставимой с США экономической мощи, отстает по ее важнейшему военному показателю. А политика замещения военных инструментов экономическими немедленно ведет к сокращению ранее весьма сильного фактора культурной и цивилизационной привлекательности ЕС.

Поэтому вполне имеет право на существование вопрос: насколько сильна военная и политическая привлекательность Европы за пределами не интегрированных пока остатков СССР и Балкан? Последние события, связанные с евросредиземноморской конференцией в Париже 13 июля 2008 года, показали, что ЕС испытывает все больше проблем с собственной притягательностью. Спору нет, все лидеры приглашенных стран Магриба и Леванта, за исключением Муамара Каддафи и короля Марокко, все-таки явились в Париж. Но перед этим — ситуация ранее ЕС незнакомая — они предложили северным соседям играть не на европейских, а на своих условиях.

На встречах, состоявшихся в июне 2008 года в Алжире и Ливии, арабские страны заявили о нежелании участвовать в инициативе, которая включает в качестве одной из сторон Израиль, поскольку это означало бы признание ими легитимности действий этого государства. Такая позиция стран Северной Африки показывает их готовность играть с ЕС в геополитические игры по своим правилам и понимание того, насколько Европа и Франция заинтересованы в публичном успехе мероприятия.

Мини-саммит арабских государств, состоявшийся в Ливии 10 июня, также наметил сдвиг подхода стран Северной Африки к сотрудничеству в регионе Средиземноморья. Впервые с момента запуска в 1995 году так называемого барселонского процесса (сотрудничество Евросоюза со странами Средиземноморья) арабские государства заявили, что Евросоюз должен сотрудничать не с отдельными государствами, а с их блоком либо в рамках Лиги арабских государств, либо в Организации африканского единства. Таким образом они поставили под вопрос как центральную роль Евросоюза в региональном сотрудничестве и его право определять основные параметры взаимодействия в этом случае, так и правомерность диалога Евросоюза с отдельными странами.

Для того чтобы избежать совсем нежелательного поворота дел, Франции пришлось максимально принизить присутствие институтов ЕС на мероприятии и сделать его исключительно межгосударственной встречей, не говоря уже о том, что традиционная для внешней политики ЕС проблематика прав человека была из вопросов деятельности союза для Средиземноморья исключена.

Неясен также вопрос о цене, которую Европа должна будет заплатить за роскошь иметь вокруг себя кольцо стран-сателли- тов. По мере развития таких стран, как Грузия, Сербия или Украина, Европе придется принимать решение о взятии их на фактическое содержание, размеры которого могут варьироваться в зависимости от политических и финансовых аппетитов местных элит. Как отмечает в связи с ситуацией на Украине научный сотрудник Финского института международных отношений Аркадий Мошес:

«Для абсолютного большинства правящей элиты Украины независимость имела инструментальную, а не самодостаточную ценность. Суверенитет ценился за связанные с ним экономические возможности и властные прерогативы, а не как победа над чуждой (тем более оккупационной) властью, как в странах Балтии» [12].

Другой же альтернативой является курс на вступление этой тройки в ЕС, что поставит точку в истории европейского федерализма, судьба которого, впрочем, вряд ли сильно беспокоит политические элиты в Киеве или Тбилиси, как и безопасность государств «старой Европы». На необходимость действительно больших жертв ради поддержания вассального статуса Киева по отношению к Брюсселю обращает внимание премьер-ми- нистр Украины Юлия Тимошенко:

«Реалистичная энергетическая политика Европы… предполагает общеевропейский консенсус о неподписании с “Газпромом” соглашений, которые подрывали бы планы Европейского союза по строительству трубопроводов из Центральной Азии в обход России. Другой противовес может быть выстроен с помощью торговли. Расширив единый рынок на восток и включив в него Украину, ЕС переместит центр тяжести в региональных торговых отношениях. Нынешние переговоры вокруг соглашения о создании углубленной зоны свободной торговли между Украиной и Евросоюзом должны в итоге привести к заключению договора, согласно которому Киев получит статус кандидата на вступление» [13].

Если же выйти за пределы ближайшей европейской периферии, то у Европы весьма сложно складываются политические отношения не только с Китаем или Индией, но даже с безвизовыми странами Латинской Америки. Наблюдаемые нами сейчас неловкие попытки ЕС совместить умеренный протекционизм и укрепление границ с расширением своего политического влияния приводят к весьма забавным комбинациям. Так, пролоббированная Испанией и Еврокомиссией отмена санкций против Кубы совпала с оценкой лидерами государств МЕРКАСУР решений июньского Совета ЕС как «нецивилизованного узаконенного варварства».

Что касается таких крупных игроков, как Китай или Индия, то они по европейским понятиям — страны отсталые и попрежнему считают, что торговля и инвестиции это хорошо, а глобальная мощь, которой сейчас располагают только США, — совсем другое. Как тонко замечает в своей статье член Индийского консультативного комитета по вопросам национальной безопасности Cи Раджа Мохан:

«Сдерживающим фактором для развития связей Индии с Евросоюзом служит не вполне позитивное отношение Дели к той роли, которую Европа играет в глобальной политике. Возникает ощущение, будто Европа и Индия поменялись местами в плане их отношения к Соединенным Штатам. В то время как Европа бурлит от негодования по поводу американской политики, Индия отходит от прежней позиции, когда она, как правило, находилась в первых рядах наиболее резких критиков Вашингтона» [14].

Согласно данным опросов общественного мнения, отношение в этих странах к США уже гораздо менее предвзятое, нежели к Европе. Так, индийцы неизменно ставят и Соединенным Штатам, и администрации Буша очень высокие оценки: например, по результатам недавнего опроса общественного мнения, проведенного Pew Global Attitudes, число индийцев, позитивно относящихся к США, выросло с 54% в 2002 году до 71% в 2005-м. И пока, как отмечает Мохан,

«...переживающая период упадка Европа в целом скептически смотрит на индийский подъем, администрация Бу-