Новый стратегический союз. Россия и Европа перед вызовами XXI века. Возможности большой сделки. Монография

Более того, как перспектива крайне желательная и рассматриваемая в качестве переходной стадии на пути к решительной победе «сил добра». Эта победа, на взгляд целого ряда наблюдателей, может привести США к повторному переживанию так называемого момента однополярности, однажды уже испытанного Вашингтоном после сказочного исчезновения СССР с карты мира. Согласно такой логике, новая попытка выстроить однополярный мир возможна только через воспроизведение биполярного эпизода. Неясно, однако, насколько назад необходимо отмотать пленку истории международной системы, ведь и биполярность возникла на основе многополярной системы, возникшей накануне «второй тридцатилетней войны» 1914–1945 годов и сопровождавшей ее ход.

Конструктивная многополярность

Нельзя забывать и про то, что возникновение реальной, пусть и непродолжительной биполярности требует существования реальной альтернативы, которая могла бы претендовать на универсальность и отвергала бы такие базовые понятия традиционной западной системы ценностей, как государственный суверенитет и частная собственность. В теории международных отношений историческая ценность марксизма состояла в первую очередь в том, что он ввел в оборот новых главных действующих лиц — пролетариат и буржуазию — и стал тем самым первой теорией, не объясняющей состояние дел в мире на основе признанных аксиом о центральном месте суверенного государства, а теорией, меняющей реальность, поставившей в центр социально-экономические отношения.

Пока, несмотря на наличие целого ряда серьезных предпосылок, формирования системы жесткого противостояния не происходит. И связано это с тем, что ни один из кандидатов на роль «империи зла» не собирается предложить человечеству альтернативную идеологическую модель общественного устройства в масштабах страны и человечества в целом. Никто из самовыдвигающихся или назначенных претендентов не отрицает такого понятия, как суверенитет.

Более того, в случае России именно борьба за свои суверенные права, т. е. включение на равных в состав тех, кто наиболее эффективно эти права защищает, является главной внешнеполитической задачей. А стало быть, и диалог между США, с одной стороны, и Китаем, Россией, Ираном или Северной Кореей — с другой, ведется на одном языке. Как и Соединенные Штаты, все эти страны, за исключением маргинального последнего случая, включены в глобальный рынок и суверенны.

Другое дело, что идея ограниченности, хотя пока и не отрицания, государственного суверенитета уже давно вызрела внутри общества и политической среды самих стран Запада. В настоящее время концепции о превосходстве прав личности над правами государства и производная от них доктрина о праве международного сообщества на вмешательство во внутренние дела отдельных стран полностью вписаны в контролируемые Западом институционально-правовые рамки.

Даже в случае Европейского союза, страны — члены которого постоянно заявляют о своем отказе от значительной части суверенных прав в пользу сообщества, ключевые вопросы прав человека — социальная защита и семейное право — регулируются исключительно на национальном суверенном уровне. Но нельзя исключать и того, что при определенном развитии событий отдельная страна или регион окажутся полностью под воздействием доктрины ограниченного суверенитета.

Конфронтационный биполярный мир, таким образом, невозможен. Его многополярная версия, похожая в своем идеальном изображении на стрельбу по нескольким мишеням, также маловероятна. Во-первых, ни один из альтернативных США полюсов не способен собрать вокруг себя сопоставимое количество союзников. Наиболее крупные из потенциальных противников Запада державы — Россия и Китай — не обладают для этого достаточной привлекательностью или способностью заставить от 20 до 50 менее значительных государств выступать в качестве своих сателлитов.

Поэтому борьба США против назначенных на роль мишени государств вряд ли отличалась бы от похода против режима Саддама Хусейна с аналогичными последствиями в плане формирования Вашингтоном широкой международной коалиции и отношений с ключевыми союзниками в Европе. Более того, в

случае с такими государствами, как Китай, Соединенные Штаты сами не готовы проделать не только свою, но и китайскую часть работы по раскачиванию маховика конфронтации.

Конструктивная многополярность как альтернатива скоротечной конфронтации, за которой последует новый однополярный момент, представляется многим в России и Европе в качестве наиболее подходящей для их процветания структуры международных отношений. При такой ситуации взрывоопасный потенциал, связанный с наличием в мире нескольких равноценных между собой центров силы, сможет амортизироваться их включенностью в общий режим и приверженностью единым правилам поведения. Наиболее четко такое видение многополярности было заявлено в уже многократно цитировавшейся Европейской стратегии безопасности от 2003 года:

«В мире глобальных угроз, глобальных рынков и глобальных медиа наши безопасность и процветание в нарастающей степени зависят от эффективной многосторонней системы. Нашей (Европейского союза. — Т. Б.) целью является развитие сильного международного сообщества, функционирующих международных институтов и основанного на праве международного порядка» [22].

Такая структура, близкая к идеальной кантовской модели общественного устройства, оставляет, однако, открытым целый ряд вопросов. Во-первых, способность подписаться под общим режимом и правилами требует достижения действительной равновесности более чем двух участников. В ближайшей перспективе, даже если США добровольно, действуя во благо мира, пойдут на невиданное сокращение своей совокупной мощи, ни один из других кандидатов не сможет с ними сравниться. Самостоятельное достижение Европой, Россией или Китаем равновеликости с США потребует от них усилий, например наращивания своих вооружений, которые будут восприняты в США как однозначно агрессивные приготовления. Не говоря уже о том, что наращивание сил на одном из фронтов соревнования приведет во всех трех случаях к провалу на других направлениях развития.

Во-вторых, ни у кого нет пока даже приблизительного представления о том, какие институты и какие правила будут обес-

печивать функционирование такого режима. Теоретически речь здесь идет о существующих международных и региональных организациях — ООН, «Большой восьмерке», ОБСЕ, НАТО, Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) и т. д., — а также обеспечивающих их деятельность международно-право- вых нормах, нарушение которых стало, как показано выше, признаком царящего ныне беспорядка.

Нельзя, однако, упускать из виду то, что нежелание целого ряда субъектов международных отношений соблюдать правила и предписания формальных и неформальных институтов, а также активно участвовать в их деятельности и стало в первую очередь причиной хаотизации глобальной политической и экономической среды. Таким образом, устойчивая многополярная структура потребует создания абсолютно новых институтов и правил взамен ООН и ее Устава, а также всех других режимов, сконструированных в рамках биполярного противостояния и приспособленных Западом под себя после ухода

СССР в мир иной. Исторический опыт показывает, что работа по институциональному переустройству мира ведется успешно только в условиях мировой войны. При всех иных обстоятельствах ни одно суверенное государство не возьмет на себя риск априорного отказа от уже занимаемых позиций в мировой иерархии и втягивания в длительный переговорный процесс с неясным исходом.

И, наконец, в случае даже относительной равновеликости участников такого режима становится совершенно непонятным механизм принуждения каждого из них к исполнению требований и правил поведения, которые делают режим реально функционирующим. Отсутствие такого механизма приведет к тому, что конструктивная многополярность будет немногим отличаться от существующего сейчас глобального беспорядка, разве что большей вероятностью столкновения между равновеликими полюсами.

Несколько особняком в ряду вопросов, ответ на которые определит структуру международных отношений в будущем, стоит проблема сохранения их иерархического, ориентированного на государство устройства в целом. Многие авторы вполне резонно обращают внимание на то, что рост количества и влияния негосударственных игроков и интенсивность сетевого взаимодейст-

154

Глава вторая

ФАКТОР США: ПРЕДЕЛЫ КОНСТРУКТИВНОГО ЛИДЕРСТВА, ИЛИ КОНТЕКСТ ВТОРОЙ — РЕГИОНАЛЬНЫЙ

Они такие же, как мы

Внешняя политика США после холодной войны направлена на сохранение и укрепление американского могущества в мире и недопущение появления относительно сопо-

ставимых по силам конкурентов. Такая стратегия вполне объяснима с позиций национальных интересов Соединенных Штатов и имеет глубокие корни в истории и культуре, формирующих структуру американского общества и определяющих внешнеполитическое мышление.

Лидерство, основанное на безусловном понимании того, что именно американские ценности являются наиболее естественными для комфортного и безопасного существования индивидуума, было и остается центром внешнеполитического мышления единственной сверхдержавы. Яркое его проявление — активное вмешательство в дела всей международной системы, в условиях глобальной нестабильности оно уже само по себе ведет к поддержанию мира в разбалансированном состоянии, особенно в условиях необходимости самим США отвечать на новые вызовы извне и изнутри. Результатом этого становится переход Америки в качество великой державы в более традиционном смысле этого слова.

Действия Вашингтона в отношении новых, растущих центров силы — Китая и Индии в первую очередь — свидетельствуют об объективной оценке США новой международной реальности. В мире происходит уже, по всей вероятности, необратимый процесс смещения политического и экономического цент-

ра в Азиатско-Тихоокеанский регион. Пока тенденция усиления азиатского вектора мировой политики не подкрепляется возникновением там новых глобальных центров силы, способных уравновесить США и их союзников. Однако в перспективе по крайней мере один из таких центров может стать основой для возникновения нового типа биполярного противостояния, не основанного на существовании мощной идеологической альтернативы и, стало быть, менее устойчивого.

Второе место в списке стратегических приоритетов США занимает исламский мир. Его государства не могут даже теоретически рассматриваться в качестве полюсов силы. Однако вызов, который несет в себе негосударственная и несуверенная

форма организации общества, продвигаемая наиболее пассионарными представителями исламских движений, может иметь гораздо более экзистенциальный характер, нежели конкуренция со стороны классических государств Азии.

На этом фоне Европа, включая Россию, не может занимать больше центрального места в глобальной стратегии США. Вопервых, с их территории не исходит угроза нападения на американскую метрополию или объекты за рубежом. Во-вторых, две основные задачи этой глобальной стратегии — предотвращение появления равного по силам соперника и универсализация американских ценностей — находят несравнимо большее приложение за пределами Евразии. Отсутствие же здесь американских жизненных интересов и, наоборот, большое количество интересов второго уровня являются ограничителями способности США играть на пространстве между Атлантикой и Владивостоком роль конструктивного лидера.

Такая стратегия вполне адекватна с точки зрения национальных интересов США. Однако в современных условиях она не только становится препятствием формированию новой конфигурации баланса сил в мире, но и выступает в качестве серьезного ограничителя для осуществления самими Соединенными Штатами функции конструктивного лидерства. При этом проявляется этот ограничитель в отношениях как с традиционными союзниками, так и с потенциальными, хотя и все более важными партнерами. Практические действия Вашингтона, направленные на предотвращение угроз со стороны несистемных участников мировой политики или потенциальных

держав — конкурентов для американского могущества, ведут к ослаблению безопасности в Евразии.

Уход из Евразии конструктивного лидера в лице США и выход Азиатско-Тихоокеанского региона на первый план в мировой политике и экономике диктуют России и Европе необходимость найти свое место в новой расстановке сил. Для того чтобы избежать собственной провинциализации, о вероятности наступления которой предупреждает в одной из последних работ французский политолог-международник Тома Гомар, ползучей маргинализации и превращения в смесь курорта, нефтяного резервуара и провинциального полигона новейших систем вооружений, России и странам Европейского союза потребуется принять сложные для себя решения. Вклад России здесь — ее физическое присутствие в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Вклад Европы — навыки и способности продвижения своих интересов на мировой арене.

Первый и важнейший вызов стабильности международной системы и одна из важнейших причин современного глобального беспорядка — постепенное сокращение способностей США осуществлять функции конструктивного лидерства. Этот процесс имеет объективный характер, и его последствия распространяются как на отношения Соединенных Штатов со старыми союзниками, так и на практику американской политики в новых, растущих регионах планеты.

Сформировавшаяся в годы холодной войны и сразу после нее стратегия Вашингтона по превращению и сохранению США в качестве единственной сверхдержавы не может быть подвергнута ревизии изнутри. Как и прежде, эта стратегия основана на доктрине морального лидерства. Вместе с тем она вступает во все большее противоречие с приобретением Америкой характера все более de facto «нормальной» державы, сочетающей во внешней политике протекционизм по отношению к собственной суверенной территории и экономике, с одной стороны, и экспансионизм в отношении внешних рынков — с другой.

Примерно так вели себя европейские империи прошлого. Это противоречие может стать причиной дальнейшего углубления раскола между США и остальным миром, при котором поддержание видимости дружественных отношений с отдель-

ными странами и регионами потребует все большего количества отдельных политических и военных усилий. В долгосрочной перспективе неустойчивость такого типа союза с США поставит страны-партнеры перед выбором и необходимостью решительного шага по своей эмансипации.

Концепция американской исключительности и морального превосходства лежит в основе внешней политики США практически со времени их основания. Многие наблюдатели считают, что корни этого явления лежат гораздо глубже и основаны на сочетании мессианского мировосприятия первых переселенцев и протестантской основы американского общества. Сравнивая мировоззрение жителей Северной Америки и европейцев, французский философ Андре Зигфрид пишет:

«Пуританская демократия зиждется на обязанностях в неменьшей мере, чем на правах, в чем и состоит ее принципиальное отличие от индивидуалистических и негативных демократий латинского типа. Эта демократия (пуританская) является, таким образом, «элитной» демократией моральной аристократии и миссионерского духа. Каждый американец — это евангелист, который не может оставить людей в покое и постоянно чувствует обязанность проповедовать с сознанием своего морального превосходства и долга обратить других в свою веру, очистить их и приблизить к моральному уровню американской элиты» [25].

Именно «миссия США», представление о том, что благо для Америки является благом и для мира, составляет базу подсознательного, по определению Т. де Монбриаля, американского национализма, имеющего мало общего с классическим национализмом народов Старого Света. Этот национализм, что принципиально всегда отличало его от европейского или азиатского собратьев, имеет не этнический, а политико-религиозный характер. Политические свободы и невмешательство в судьбу стремящихся к собственной эмансипации народов со стороны великих держав — элементов структуры международных отношений того времени — легли в основу доктрины Монро, столь часто критикуемой в России и Европе. Не случайно, что в 1917 году пре- зидент-идеалист В. Вильсон на полном серьезе предлагал евро-

пейским странам-победителям применить принципы президента Монро в качестве доктрины для всего человечества.

Доктрина Монро, изобретателем и проводником принципов которой стала первая в мире состоявшаяся народная республика, впервые расколола международную систему. Она не создала в мире новую империю, опирающуюся на свои колониальные владения и с помощью этой совокупной силы конкурирующую с европейскими державами. Для этого у Соединенных Штатов первой четверти XIX века просто не было физических сил, что, собственно, и показал пример так называемой мексиканской авантюры Наполеона III, вмешательство которого в дела южного соседа США в 1862–1867 годах буквально растоптало принципы доктрины Монро. Даже после победы Севера в Гражданской войне Вашингтон не решился вступать в открытый конфликт с европейской империей.

Историческое значение данного документа скорее в том, что он выводил некоторых из числа «слабых» из того поля, где им, по замечанию афинских послов времен Пелопонесской войны, «дозволяют сильные». В наши дни признанный патриарх американской внешнеполитической мысли и действия Генри Киссинджер подвергал сомнению само понятие «система международных отношений» и предполагал существование сразу нескольких (американской, евразийской, азиатской и т. д.) систем, взаимосвязи между элементами которых организованы на основе разных принципов.

А если нет единой системы, то нет и структуры — того способа, которым государства осуществляют связи между собой. Поэтому для многих в США проблема структурной стабильности, отсутствие которой сейчас лежит в основе невозможности решить большинство проблем глобального характера, не стоит в принципе и не может являться предметом озабоченности со стороны держав, способность которых к согласованию своих позиций — залог мира.

Свобода и самоопределение, лежавшие в основе организации американского общества и государства, стали не просто концептуальным видением, а инструкцией по практическим действиям, подкрепляемой убежденностью в том, что эти принципы вечны и самоценны. Майкл Манделбаум, преподаватель в Школе перспективных международных исследований