Муза Александра Пушкина. Монография

Ура! Мы ломим; гнутся шведы. О славный час! о славный вид! Ещё напор – и враг бежит…

Вряд ли кто-нибудь лучше Пушкина умел радоваться успехам России («Ура! Мы ломим; гнутся шведы»). Ликующий, победоносный тон подчёркнут использованием сильных акцентов четырехстоп-

ного ямба («О славный час! О славный вид!»).

Запечатлённый в «Полтаве» энтузиазм, вызванный победами русского оружия, сменяется в «Медном всаднике» энтузиазмом созидания. Теперь поэтическая кисть живописует историю Петербурга как главного творения первого русского императора.

На берегу пустынных волн Стоял он, дум великих полн, И вдаль глядел. Пред ним ширóко Река неслася; бедный чёлн По ней стремился одиноко…

И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу, Здесь будет город заложён Назло надменному соседу. Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море. Сюда по новым им волнам Все флаги в гости будут к нам, И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град, Полнощных стран краса и диво, Из тьмы лесов, из топи блат Вознёсся пышно, горделиво; Где прежде финский рыболов, Печальный пасынок природы, Один у низких берегов Бросал в неведомые воды Свой ветхий невод, ныне там По оживлённым берегам

21

Громады стройные теснятся Дворцов и башен; корабли Толпой со всех концов земли

К богатым пристаням стремятся; В гранит оделася Нева; Мосты повисли над вода́ми; Тёмно-зелеными садами Её покрылись острова,

И перед младшею столицей Померкла старая Москва, Как перед новою царицей Порфироносная вдова.

Сплошная хрестоматия, то есть то, что навсегда вошло в «каталог» понятий русского человека. Основано это на безупречной точности мысли в её сопряжении с чрезвычайной рельефностью образа

(«В Европу прорубить окно… Все флаги в гости будут к нам»).

Можно ли более впечатляюще выразить преклонение перед выдающейся исторической личностью, перед плодами разума и рук человеческих?! И сделать это без малейшей выспренности, без славословия и пышной одической риторики. (Здесь мы не касаемся той трагической печати, которую «Петра творенье» наложило впоследствии на судьбу главных героев поэмы.)

Такой же восторг испытывал Пушкин перед художественным талантом и творческим вдохновением. Он прекрасно знал, что это такое. Достаточно вспомнить феномен «болдинской осени», когда менее чем за три месяца (с начала сентября до конца ноября 1830 года) им было создано 50 произведений разных жанров: написав последние главы «Евгения Онегина», он принимается за «Повести Белкина» («Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка») и маленькие трагедии («Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы»), затем следуют «Домик в Коломне», «История села Горюхина», «Сказка о попе и о работнике его Балде» и т.д.

Во всех сторонах и проявлениях познав творческое вдохновение, Пушкин оставил нам бесценный в своей глубине и проникновенности анализ его механизма.

22

… И пробуждается поэзия во мне: Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем –

Итут ко мне идёт незримый рой гостей, Знакомцы давние, плоды мечты моей.

Имысли в голове волнуются в отваге,

Ирифмы лёгкие навстречу им бегут,

Ипальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута – и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге, Но, чу! – матросы вдруг кидаются, ползут Вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны; Громада двинулась и рассекает волны.

(«Осень», 1833)

Пушкин не раз описывал ситуацию прилива творческих сил. Это состояние он дважды фиксирует в неоконченной повести «Египетские ночи», явно наслаждаясь яркими вспышками особой одарённости.

Глаза итальянца засверкали, он взял несколько аккордов, гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его…

Он дал знак музыкантам играть… Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чýдным огнем; он приподнял рукою чёрные свои волосы, отёр платком высокое чело, покрытое каплями пота… и вдруг шагнул вперёд, сложил крестом руки на грудь… музыка умолкла… Импровизация началась.

Ему, не раз бывавшему во власти высшего подъёма творческих сил, не составляло труда передать чувства артистической личности, как делает он это от лица Лауры в маленькой трагедии «Каменный гость» (1830).

Да, мне удавалось Сегодня каждое движенье, слово. Я вольно предавалась вдохновенью.

Слова лились, как будто их рождала Не память рабская, но сердце…

23

Для Пушкина главный источник вдохновения, «вечный двигатель» и самый живительный свет жизни – это любовь. Ради неё он готов на всё.

О жизни час! лети, не жаль тебя, Исчезни в тьме, пустое привиденье; Мне дорого любви моей мученье – Пускай умру, но пусть умру любя!

(«Желание», 1817)

«Пускай умру, но пусть умру любя!» – быть может, сказано в пылу и кому-то покажется «дискуссионным», однако к какой формуле счастья приходит поэт, взвешивая на весах жизни ценности бытия!

Как мы знаем, к любовной страсти он испытывал склонность исключительную. И не скрывал этого, более того – акцентировал как важнейшую жизненную сущность. В стихотворении «Десятая заповедь» (1821), отталкиваясь от библейского мотива (десятая заповедь Моисея из Ветхого Завета гласит: не желай чужого), автор признается:

Добра чужого не желать Ты, Боже, мне повелеваешь;

Но меру сил моих ты знаешь – Мне ль нежным чувством управлять? Обидеть друга не желаю, И не хочу его села, Не нужно мне его вола,

На всё спокойно я взираю: Ни дом его, ни скот, ни раб,

Не лестна мне вся благостыня. Но ежели его рабыня Прелестна… Господи! я слаб! И ежели его подруга Мила, как ангел во плоти –

О Боже праведный! прости Мне зависть ко блаженству друга.

Лирическая эмоция в поэзии Пушкина отнюдь не сводилась к чувственным проявлениям. Ведомы ей и порывы к идеальному, что выступает в сопряжении с возвышенной красотой.

24

Для примера возьмём стихотворение «К ***» («Я помню чудное мгновенье», 1825). Его абсолютная музыкальность как нельзя лучше соответствует воссозданию идеала. Оно написано в той форме, которую в музыкальной науке именуют трёхчастной репризной, причём в варианте трёхчастной с динамизированной репризой.

Соблюдены все «стандарты»: три периода (каждый из двух строф), «экспозиционный период» сменяется «контрастноразвивающей серединой», затем следует «динамизированная (подытоживающая) реприза» – именно этой схемой и воспользовался, естественно, М.Глинка в своём знаменитом романсе на эти слова.

«Экспозиция»

Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты.

Втомленьях грусти безнадежной,

Втревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты.

«Середина»

Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты, И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья,

Без слёз, без жизни, без любви.

«Реприза»

Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты.

25

Исердце бьётся в упоенье,

Идля него воскресли вновь

Ибожество, и вдохновенье,

Ижизнь, и слёзы, и любовь.

«Экспозиция» содержит зерно контраста («В томленьях грусти безнадежной, // В тревогах шумной суеты…»), которое развивается в «середине» («Шли годы. Бурь порыв мятежный // Рассеял прежние мечты…»), а «реприза» носит суммирующий характер, так как, помимо возвращения основной настроенности, отрицанию завершаю-

щих строк «середины» («Без божества, без вдохновенья, // Без слёз,

без жизни, без любви») отвечает утверждающий склад «коды» стихо-

творения («И божество, и вдохновенье, // И жизнь, и слёзы, и любовь»).

Законченно стройная музыкальная структура этого лирического шедевра поддержана соответствующей лексикой: «чудное мгнове-

нье… мимолётное виденье… в томленьях… голос нежный… в упое-

нье» – обращает на себя внимание мягкость «женских» окончаний с

«нье».

Идеальное начало способно подчас вызвать среди самых драматических потрясений чувство нравственного очищения и просветления духа (позже это было сформулировано Достоевским в известной фразе «Красота спасёт мир»). Подобный катарсис венчает поэму «Бахчисарайский фонтан» (1823) с её трагедией ревности.

И для самого Пушкина заключительным аккордом этой истории стало благостное умиротворение. В добавление к поэме годом спустя он написал стихотворение «Фонтану Бахчисарайского дворца»

(1824).

Фонтан любви, фонтан живой! Принёс я в дар тебе две розы. Люблю немолчный говор твой И поэтические слёзы.

«Две розы» – в память Марии и Заремы, обеих героинь поэмы; «поэтические слёзы» – о фонтане, который воздвигли в память Ма-

рии и назвали «фонтаном слёз».

Другим источником света души неизменно была для поэта природа. В его стихотворных пейзажах поражает органичное соединение

26

точности наблюдения с ярким, красочным живописанием, что делает их подлинными жемчужинами.

Такие пейзажи во множестве разбросаны по страницам «Евгения Онегина» – вместе взятые они охватывают все времена года. Вспомним два из них, посвященные весне и осени.

Гонимы вешними лучами, С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями На потоплённые луга. Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года; Синея блещут небеса.

Ещё прозрачные, леса Как будто пухом зеленеют. Пчела за данью полевой Летит из кельи восковой.

Долины сохнут и пестреют; Стада шумят, и соловей Уж пел в безмолвии ночей.

Подлинная живопись словом! И как это постоянно у Пушкина: совершенно конкретно, осязаемо, но вместе с тем наполнено высокой поэзией – поэзией своеобразного, неожиданного ви́дения того, что вроде бы так обыкновенно («Гонимы вешними лучами… // Ещё прозрачные, леса // Как будто пухом зеленеют… // Пчела за данью полевой // Летит из кельи восковой»).

Уж небо осенью дышало, Уж реже солнышко блистало, Короче становился день, Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась, Ложился на поля туман, Гусей крикливых караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора; Стоял ноябрь уж у двора.

27

Казалось бы, всё так просто, обычно, но как чудесно преображено изнутри.

Мы с детства привыкли к тому, что нам принесла с собой пушкинская поэзия и принимаем всё в ней как само собой разумеющееся, подчас не замечая её новизны и великолепия. А ведь когда-то этого не существовало. И не было до Пушкина в русской литературе столь одухотворённого чувства природы.

Он ощущал её как живое существо, а её проявления как человеческие. Отсюда его поразительные метафоры типа «Улыбкой ясною природа // Сквозь сон встречает утро года» или «Уж небо осенью дышало». Поэтому пейзаж у него так естественно резонирует состояниям и настроениям человека, как бы аккомпанируя им.

Но вернёмся к светоносному началу поэзии Пушкина. Особое излучение солнечного света исходит от многих его сказок. Первая из них («Руслан и Людмила», 1820) открывается завораживающей чередой чудес.

У лукоморья дуб зеленый; Златая цепь на дубе том: И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом;

Идёт направо – песнь заводит, Налево – сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит, Русалка на ветвях сидит; Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках Стоит без окон, без дверей…

И с первых строк поэмы в само́м её тоне запрограммировано конечное торжество добра, справедливости: Руслан одолевает злобную ненависть Рогдая, подлость Фарлафа, козни Наины и Черномора, Людмиле удается избегнуть коварного сладострастия всемогущего волшебника, сберечь верность жениху – и всё завершается наилучшим образом.

28

Непоколебимая вера в лучшее согревает и «Сказку о царе Салтане» (1831), герои которой, пройдя круг всевозможных перипетий, добиваются исполнения своих заветных желаний.

Ветер нá море гуляет И кораблик подгоняет; Он бежит себе в волнах На раздутых парусах.

Сколько доброты и ласковости в подобных строках! И сколько милого, дорогого, бесконечно родного сердцу человеческому, которое сохранило в себе частицу детства и являет себя через мягкую, напевную речь.

Чудеса здесь следуют одно за другим, и в этом говорит о себе мечта человеческая о том, чего недостает в реальной жизни, в том числе и мечта о том недосягаемо-идеальном, что заключено в образе

«прекрасной царевны-лебеди».

29