Муза Александра Пушкина. Монография

наказание». Недаром этот писатель находил в Германне лицо, вообще характерное для петербургской эпохи русской жизни.

Любопытны внешние штрихи вероятного воздействия пушкинского наследия на романы Л.Толстого. Не подсказано ли название его великой эпопеи речением Пимена из «Бориса Годунова»? Пимен го-

ворит Григорию: «Описывай, не мудрствуя лукаво, // Всё то, чему свидетель в жизни будешь: // Войну и мир, управу государей, //Угодников святые чудеса…»

Или такая деталь – фамилия Вронского, одного из главных героев «Анны Карениной», возможно, ведёт свое происхождение от заметки Пушкина «На углу маленькой площади» («…женат, кажется,

на Вронской»).

Флюиды пушкинского влияния можно обнаружить и в творчестве более далеких поколений, уже за пределами XIX столетия.

Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждёшь меня. Ты под окном своей светлицы Горюешь, будто на часах, И медлят поминутно спицы

В твоих наморщенных руках. («Няне», 1826)

Это тот тон душевной теплоты («Подруга… голубка») и глубокого сочувствия к нелегкой человеческой доле («Горюешь… В твоих наморщенных руках»), и та стилистика с характерным повтором слова («Давно, давно ты ждешь меня…»), которые получат развитие в поэтике С.Есенина.

… Зависеть от царя, зависеть от народа – Не всё ли нам равно? Бог с ними.

Никому Отчёта не давать, себе лишь самому Служить и угождать; для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…

(«Из Пиндемонти», 1836)

101

А это уже предчувствие слога М.Цветаевой – и по мысли (гордое самосознание поэта), и по манере высказывания («Зависеть от царя, зависеть от народа – // Не всё ли нам равно?), и по характер-

ному перебросу фразы из строки в строку (расположение последних четырёх строк по смыслу должно было бы выглядеть так: «Никому отчёта не давать, // Себе лишь самому служить и угождать; // Для власти, для ливреи не гнуть // Ни совести, ни помыслов, ни шеи»), и

даже в такой детали, как оригинальное графическое оформление (выделенное отдельной строкой слово Никому).

Отмеченные предвосхищения – ещё одна грань пушкинского универсализма. Здесь же имеет смысл коснуться воздействия его творчества на музыкальное искусство.

Рассмотренная в самом начале музыкальность его поэтики вкупе с невероятной энергией мыслей, образов, идей, концепций, стала для композиторов колоссальным катализатором, определившим становление целой художественной галактики, возникшей в орбите пушкинского наследия.

Обозреть гигантский массив музыкальных произведений, связанных с текстами и сюжетами Пушкина просто невозможно, однако два соображения могут дать некоторое представление о силе пушкинского влияния на композиторское творчество.

Во-первых, примечателен факт появления музыкантов, постоянно пребывающих под звездой поэта. Таковы, к примеру:

Ц.Кюи – трудноперечислимое количество романсов, а также оперы «Кавказский пленник», «Пир во время чумы», «Капитанская дочка»;

Н.Метнер – множество романсов, в том числе «Семь стихотворений А.Пушкина» ор.29, «Пять стихотворений А.Пушкина» ор.32, «Шесть стихотворений А.Пушкина ор.36, «Семь песен на стихи А.Пушкина» ор.52 (ор. – общепринятое сокращение латинского слова opus, используемого для нумерации музыкальных сочинений);

Б.Асафьев – целая балетная антология, в том числе «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник», «Граф Нулин», «Каменный гость», «Домик в Коломне», «Гробовщик», «Барышня-крестьянка».

И во-вторых, даже самый поверхностный взгляд, брошенный на «золотой фонд» музыкальной пушкинианы, говорит о невероятно заражающей и стимулирующей ауре, рождённой излучением гения (композиторы названы в хронологическом порядке):

М.Глинка – большая серия романсов и опера «Руслан и Людмила»;

102

А.Даргомыжский – романсы, оперы «Русалка» и «Каменный гость»;

М.Мусоргский – опера «Борис Годунов»; Н.Римский-Корсаков – романсы, оперы «Моцарт и Сальери»,

«Сказка о царе Салтане» и «Золотой петушок»; П.Чайковский – оперы «Евгений Онегин», «Мазепа» и «Пиковая

дама»; С.Рахманинов – оперы «Алеко» и «Скупой рыцарь»;

И.Стравинский – опера «Мавра»; Р.Глиэр – балеты «Клеопатра» и «Медный всадник»;

Д.Шостакович – Четыре романса на слова Пушкина и Четыре монолога на слова Пушкина;

Г.Свиридов – Шесть романсов на слова Пушкина, музыка к фильму «Метель» и хоровой концерт «Пушкинский венок»;

Р.Щедрин – хоровой цикл «Онегинские строфы» и хоровая поэма «Казнь Пугачева»;

А. Петров – балет «Пушкин».

Кстати, автор последнего из названных произведений справед-

ливо заметил, что «если бы вся русская музыка состояла лишь из опер, балетов, романсов, созданных по произведениям великого поэта, то и тогда она имела бы мировую славу».

Сам собой напрашивается вывод: отечественное музыкальное искусство обязано Пушкину, как никому другому из поэтов. И при всех колебаниях умонастроений и эстетических ориентиров, в музыке России, как и в её литературе, неизменно будет продолжаться пушкинская эпоха.

Итак, бесподобный, гениальный, великий, человек-эпоха… но тем не менее человек. Смертный человек. Пушкин хорошо и подчас очень остро сознавал это. Уже с конца 1820-х годов, то есть за семьвосемь лет до кончины, в его стихах начинает сквозить тихая грусть, элегическая усталость, появляются признаки утомления от жизни, возникают мысли о смерти (а ведь ему всего тридцать!).

Младенца ль милого ласкаю, Уже я думаю: прости! Тебе я место уступаю:

Мне время тлеть, тебе цвести. («Брожу ли я вдоль улиц…», 1829)

103

Соответствующий колорит приобретает и любимая поэтом картина осени.

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает Последние листы с нагих своих ветвей; Дохнул осенний хлад – дорога промерзает, Журча ещё бежит за мельницу ручей, Но пруд уже застыл… Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса…

(«Осень», 1833)

К слову, в последних из приведенных строк Пушкин прогнозировал примечательную грань «осеннего» жизнеощущения «серебряного века». Так начиналось нечто вроде старения, одним из признаков которого является нарастающее неприятие «грешной» молодости.

Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье…

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море… И может быть – на мой закат печальный

Блеснёт любовь улыбкою прощальной. (Элегия, 1830)

Мотивы угасания, заката вызывают разительные перемены жизненных ориентиров.

Здесь и усиливающееся раздражение по поводу бесконечной и бессмысленной житейской толчеи – как-то поэт роняет фразу «Жизни мышья беготня…» («Стихи, сочиненные во время бессонницы»,

1830).

Здесь и довольно неожиданные для Пушкина истовые обращения к Богу, как находим это в стихотворном переложении великопостной молитвы Ефрема Сирина, где любоначалие – желание начальствовать, быть главным, а празднословие – суесловие, пустословие.

…Владыко дней моих! дух праздности унылой, Любоначалия, змеи сокрытой сей,

104

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, Да брат мой от меня не примет осужденья,

Идух смирения, терпения, любви

Ицеломудрия мне в сердце оживи.

(«Отцы пустынники…», 1836)

В устах поэта заслышались молитвенные взывания и о чём! – он просит Господа осенить его «смирением» и «целомудрием». И наконец, одно из самых последних стихотворений несёт в себе печаль одиночества, исчерпания, невостребованности в наиболее притягательной для него теме – теме любви.

От меня вечор Леи́ла Равнодушно уходила.

Я сказал: «Постой, куда?» А она мне возразила: «Голова твоя седа».

(«От меня вечор Леила…», 1836)

Безжалостная констатация конца, краха – и в этом «равнодушно», и в слове «гробам», завершающем стихотворение.

Поэт погиб в том возрасте, в котором Толстой ещё только приступал к работе над «Войной и миром» – факт вопиющий. И все-таки сколько бы ни говорили о преждевременном уходе Пушкина из жизни и о далеко неисчерпанном его творческом потенциале, есть определённые основания и для того, чтобы не отвергать версию о достаточно естественном завершении столь краткого пути.

Как свидетельствует пушкинское наследие, он прошёл полный, законченный круг жизни: четверть века интенсивнейших трудов – можно ли большего требовать от человека?

Вышедшее в самом конце прошлого столетия (М., 1994–1997) Полное собрание сочинений А.С.Пушкина в 19 томах (четыре из них в двух книгах) лучше всяких комментариев говорит о титанической работе нашего великого соотечественника и о том, в каком невероятном напряжении интеллекта создавались «легкокрылые» и благоуханные плоды его фантазии.

Сказанное заставляет напомнить мнение Гете, который утверждал, что творцы искусства обычно умирают, когда чувствуют задачу своей жизни выполненной.

105

С точки зрения закономерного исхода Пушкина стоит прислушаться и к воспоминаниям его сестры (в замужестве О.Павлищева), которой мы не можем не доверять. Александр Сергеевич сказал ей в 1836 году на прощанье перед её отъездом: «Едва ли увидимся когда-

нибудь на этом свете, а впрочем, жизнь мне надоела; не поверишь, как надоела! Тоска, тоска! Всё одно и то же, писать не хочется больше, рук не приложишь ни к чему, но… чувствую: недолго мне на земле шататься».

Вот почему не лишено смысла и встречающееся иногда суждение об истории с последней дуэлью Пушкина: возможно, он, помимо всего прочего, в какой-то степени искал смерти. В любом случае, ему удалось осуществить высказанную в «Евгении Онегине» мысль о предпочтении своевременного ухода из этого мира.

Блажен, кто праздник жизни рано Оставил, не допив до дна Бокала полного вина.

Почему? Ответ лежит на поверхности: ведь «дно бокала» чаще всего горькое и печальное – усталость от жизни, потеря значимых целей, что чаще всего сопровождают хвори и немощь.

Тем не менее, сколько бы ни толковать о естественности и закономерности исхода поэта, смерть его была воспринята как национальная катастрофа. Прощание с Пушкиным вылилось в выражение любви к нему, совершенно небывалое в истории мировой культуры: десятки тысяч людей побывали возле дома в Петербурге, где умер поэт, нескончаемый поток шел через квартиру мимо гроба.

В те дни было написано стихотворение М.Лермонтова «Смерть Поэта», сразу сделавшее его автора знаменитым и что ещё важнее – этим произведением молодой поэт непосредственно подхватил у своего великого предшественника эстафету вершинного выявления «золотого века» русской поэзии.

Погиб Поэт! – невольник чести – Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа Поэта Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

106

Один, как прежде… и убит!.. Что ж? Веселитесь… он мучений Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок.

Этот пламенный стих достоверно отмечает отношение России к Пушкину и со всей категоричностью проставляет акценты в отношении явных и тайных убийц поэта. Дантеса, стрелявшего в поэта, Лермонтов обвиняет как варвара-иноплеменника, не способного уразуметь, на какую святыню он посягнул.

Его убийца хладнокровно Навел удар…

… он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый, На чтó он руку поднимал!..

Вот почему основной заряд гневного пафоса и презрения направлен против придворной камарильи.

Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд: он ждёт; Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперёд.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: Оно вам не поможет вновь, И вы не смоете всей вашей чёрной кровью Поэта праведную кровь!

Совсем иное по тону, но по-своему не менее драгоценное художественное свидетельство кончины поэта оставил В.Жуковский – человек, которого Пушкин считал своим учителем и который намного пережил ученика (сопоставим даты их жизни: 1799–1837 и 1783–

1852).

107

И вот Жуковский перед гробом младшего собрата по искусству, напряжённо всматривается в лик умершего.

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе Руки свои опустив. Голову тихо склоня, Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем

Мёртвому прямо в глаза; были закрыты глаза, Было лицо его мне так знакомо, и было заметно, Что выражалось на нём – в жизни такого Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья Пламень на нём; не сиял острый ум;

Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью Было объято оно: мнилось мне, что ему В этот миг предстояло как будто какое видéнье,

Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?

(«Он лежал без движенья…», 1837)

Отрешённо-сосредоточенное восприятие смерти человеком преклонных лет повлекло за собой обращение к величавому античному слогу (в духе гомеровского гекзаметра) – белый стих выражает здесь оголённую мысль.

Никакой аффектации, всё очень просто, сурово, с трезвой аналитичностью и вместе с тем с пронзительно-острым ощущением запредельного, которое так редко являет себя живущим на земле.

Отом же вспоминал Жуковский и в письме к отцу Пушкина,

иэто тоже большая литература.

Когда все ушли, я сел перед ним и долго смотрел ему в лицо… В эту минуту, можно сказать, я видел самоё смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нём и свою и его тайну… Никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нём и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда всё земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина…

108

Превыше пирамид и крепче меди…». Позже вольное подражание Го-

рацию находим у Г.Державина.

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный, Металлов твёрже он и выше пирамид; Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный, И времени полёт его не сокрушит.

Так! – весь я не умру; но часть меня большая, От тлена убежав, по смерти станет жить, И слава возрастёт моя, не увядая, Доколь славянов род вселенна будет чтить.

И наконец, высшего совершенства, кристально ясного выражения мысли и формы «Памятник» достигает у Пушкина.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастёт народная тропа, Вознёсся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

(«Александрийский столп» – триумфальная колонна на площади перед Зимним дворцом в Петербурге.)

Речь здесь идёт о самом значительном в жизни, поэтому, как часто в таких случаях, поэт широко использует архаические речения

(«главою… тленья убежит… доколь… пиит… всяк сущий в ней язык»).

В этом итоговом для себя произведении Пушкин выказывает спокойное сознание значимости своего творческого наследия, чем ставит завершающую точку в понимании ценности того, что он делал. Из предшествующих его размышлений на этот счёт можно напомнить шутливый пассаж в «Евгении Онегине».

Быть может, в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной; Быть может (лестная надежда!), Укажет будущий невежда На мой прославленный портрет И молвит: то-то был поэт!

110