Модернизация университетского образования. Историко-культурные и философские основы

чистый процесс. Преподаватель не передает знания (их лучше черпать из книг, чтение которых оставляет больше свободы для самостоятельного размышления), но выполняет две другие задачи. Во-первых, он придает поиску знания нарративную форму, т.е. рассказывает повесть о процессе приобретения знаний. Во-вторых, преподаватель инициирует сам процесс — заставляет знание работать. Таким способом преподается не знание, а критическая способность — формальный метод использования умственных сил, процесс суждения [Ридингс, 2010, с. 95].

Для Ридингса теория передачи знаний — это прежде всего теория педагогического времени, хронотопа, в рамках которого порядок знания может быть представлен в виде пространственной системы. Чтобы знание стало мыслимым органически, преподавание должно быть процессом продуцирования и воспроизведения знания в одно и то же время.

План Берлинского университета, намеченный Гумбольдтом, включал фундаментальную реорганизацию дискурса знания, в результате чего университет должен был принять на себя опосредующую, культурную функцию, возложенную на него государством: поиск объективного культурного смысла государства как исторической величины и одновременно субъективное нравственное воспитание граждан-субъектов как потенциальных носителей этой идентичности. Университет в данном случае представляет собой ядро национальной культуры, место формирования культурной идентичности, и становится основой национального государства, которое, по мнению Гумбольдта, «должно заботиться о богатстве, жизнеспособности и многообразии духовной силы посредством отбора ученых, а так же о свободе их деятельности» [там же, с. 112]. Таким образом, университет, встроенный в социальное развитие, был ориентирован на приобщение к интеллектуальной культуре, и его можно рассмотреть как место формирования национальной идентичности.

Дальнейшие рассуждения, показывающие, каким образом трансформировалось представление о смысле и назначении университета в конце XX в., Б. Ридингс строит на следующем тезисе: «Поскольку национальное государство больше не яв-

51

ляется первичной инстанцией воспроизводства глобальных капиталов, “культура” — как символический и политический эквивалент проекта интеграции, осуществляемого национальным государством, — утрачивает свою ценность. Национальное государство и модерное понятие культуры возникли в одно и то же время, и теперь они... перестают играть ключевую роль во все более транснациональной глобальной экономике» [Ридингс, 2010, с. 26]. Эта трансформация непосредственно касается университета. «Такой сдвиг оказывает прямое влияние на Университет, который исторически был главным институтом национальной культуры в национальном государстве модерна» [там же]. В ходе анализа автор делает вывод о том, что в настоящее время наблюдается смена дискурса: традиционная апелляция к идее культуры замещается дискурсом «совершенства» (excellence). Современная ситуация описывается Ридингсом как переплетение, борьба двух дискурсов — «культуры» и «совершенства», смена одного типа описания другим. Однако необходимо учитывать, что, говоря об идее культуры, равно как и об идее государства или совершенства, Ридингс понимает данные термины как конкретные культурноисторические понятия, подвергаемые изменению, т.е. как концепты.

Постисторический «Университет совершенства» (Б. Ридингс предпочитает называть современный университет постисторическим, а не «постмодерным») — институт нового типа, не столько связанный с судьбой национального государства, сколько учреждение нового типа, транснациональная бюрократическая корпорация или структура, ее обслуживающая. Его центральной фигурой становится администратор-ректор вместо профессора; центральной идеей — идея совершенства как системы соответствия разнородным показателям эффективности и качества; ключевым критерием оценки — прибыль, которая сменила национально культурную миссию, ранее обеспечивающую смысл существования университетского сообщества.

В качестве иллюстрации здесь можно привести работу известного американского исследователя Дж. Барзуна «Амери-

52

канский университет: чем он живет и куда движется» [Barzun, 1993]. Автор полагает, что современным университетом должен управлять хорошо подготовленный, просвещенный и либеральный чиновник. Барзун открыто предлагает сформировать там автономную страту неакадемических администраторов, «второй слой»: «Приступив к работе в юном возрасте, эти мужи могут стать государственными служащими высшего ранга и снискать признание в качестве профессионалов, не занимаясь наукой; они могут обладать собственным авторитетом и в полной мере наслаждаться теми благами университетской жизни, которые ей, по общему убеждению, сопутствуют; к тому же они могут лучше всяких других посредников, человеческих или электронных, налаживать эффективное функционирование всей этой огромной машины» [ibid., р. 19]. Центральная фигура университета — больше не профессор, исполняющий одновременно роль ученого и преподавателя, а ректор, перед которым должны отчитываться и аппаратчики, и профессора. Конечно, чиновник в свое время сам был студентом, но сейчас вызов университета — это вызов, стоящий перед ним как перед администратором. Преподавание ставится ниже исследования, а последнее все меньше соответствует требованиям реального мира или уровню понимания «среднего читателя». Дело не только в том, что профессорский корпус пролетаризируется, а количество кратковременных контрактов или контрактов с неполной нагрузкой в ведущих вузах растет (с одновременным обособлением горстки высокооплачиваемых «звезд»).

Как показывает Ридингс, дискурс совершенства приобретает ценность именно потому, что в эру глобализации связь между университетом и национальным государством распадается. Университет превращается из идеологического аппарата такого государства в относительно независимую бюрократическую систему. Экономика глобализации предполагает, что от университета теперь не требуется готовить граждансубъектов, ему не нужно поддерживать национальный престиж, создавая и легитимируя национальную культуру. Таким

53

образом, университет аналогичен ряду других институтов, например национальным авиаперевозчикам, которые сталкиваются с перспективой массового сокращения финансирования со стороны все более слабых государств, уже не являющихся привилегированными.

Если предположить, что дискурс совершенства напрямую связан, если не полностью совпадает, с дискурсом качества (excellence буквально переводится с английского как «превосходное качество»), то легко понять, как логика экономики производства и потребления замещает в Университете в XX в. логику культуры.

Ридингс приводит яркий пример Сиракузского университета в США, в котором ему довелось работать. Политика этого вуза, получившая у администрации название «стремление к совершенству», полностью ориентирована на рынок. Тогдашний ректор М. Эггерс неоднократно описывал Сиракузы как агрессивный институт, строящийся по модели корпорации, а не прячущийся за стенами из слоновой кости. Символ университета в Сиракузах подвергся изменению. Вместо академического герба с латинским девизом, который печатался на университетских бланках и других документах, был разработан новый «корпоративный» логотип, а герб начал использоваться исключительно в официальных академических документах, например в дипломах. Ридингс считает это прямым симптомом переопределения концепции университета и превращения его в корпорацию, одна из функций которой — присуждение степеней, носящих культурный отпечаток, но по существу являющихся не культурными, а корпоративными. Однако автор полагает, что «анализировать Университет исключительно в терминах культурного капитала — значит упускать из виду тот момент, что сегодня это лишь одна из областей деятельности. Отказ Сиракуз от символического капитала в пользу “балансового” учета (который определяет процесс принятия решений администрацией, а также корпоративный исполнительский этос, исповедуемый деканами) привел (что не удивительно) к тому, что процент бывших выпускников, жертвующих на нужды Университета, стал значительно ниже, чем в

54

аналогичных вузах, поскольку все аспекты жизни студентов заставляли их относиться к себе как к потребителям, а не членам сообщества» [Ридингс, 2010, с. 24]. Иллюстрацией сказанному может выступать тот факт, что в 1990 г. «официальная» майка выпускника продавалась студентам со значительной наценкой, что для многих выглядело как попытка вытянуть из них дополнительные деньги по окончании обучения. Студентов на каждом углу призывали покупать знаки символической принадлежности (поэтому в университетских книжных киосках значительное место было отведено для стеллажей с вещами, увенчанными университетским логотипом, как в Диснейленде). Такая овеществленная принадлежность к университету несет малую идеологическую нагрузку и не требует дополнительного подтверждения путем ответного дарения (точно так же, как потребитель, купивший машину, не испытывает потребность в дальнейшем делать периодические пожертвования компании-производителю в дополнение к суммам, отчисляемым на погашение ссуды). То, что некоторые студенты все же делают подобные пожертвования, — любопытный симптом атавистического желания верить в то, что они учились не в «Университете совершенства», а в «Университете культуры» [там же].

То, что студенты нередко воспринимают себя и (или) своих родителей потребителями, становится общим правилом, поскольку современный университет все больше превращается из идеологического орудия государства в бюрократически организованную и относительно автономную потребительски ориентированную корпорацию. Симптомы этого процесса обнаруживаются даже в вузах, финансируемых главным образом национальным государством.

В подобной стратегии нет ничего удивительного, поскольку именно корпоративная бюрократизация лежит в основе сильной гомогенизации университета как института в Северной Америке. Декларации университетов о своих миссиях, как и их рекламные проспекты, демонстрируют сегодня две общие черты. Все они заявляют об уникальности соответствующего образовательного института, с другой стороны, описывают эту

55

уникальность одним и тем же образом. Отличительным признаком происходящей трансформации являются апелляции к понятию совершенства, повторяемые университетскими чиновниками через слово. Чтобы понять современный университет, мы должны спросить, что означает (или не означает) совершенство.

Б. Ридингс приходит к выводу, что университет как институт культуры пережил себя. Идеологические схемы перестают работать, на повестку дня выходит прагматизм с его показателями эффективности и совершенствования. Открытие новых возможностей развития становится приоритетной задачей организации. Как отмечает Ридингс, три функции современного университета — исследовательская, преподавательская, административная — в новой прагматике высшего образования существенно трансформируют свое значение и формы. Все чаще стратегии развития высшего образования явно или неявно предлагают рассматривать университет как рынок, где сбывают информацию, как структуру для производства, распространения и продажи знаний. И не только в виде «чистой информации». На этом рынке торгуют (по Бурдье) символическим культурным капиталом. Иначе говоря, современные университеты предоставляют услуги по формированию имиджей, информационных, культурных образов, требуемых авторитетных репутаций для заказчика. Там создают и продают образы для людей разных групп, гендеров, этносов, классов, возрастов и т.п. Крупнейшие и наиболее известные университеты продвигаются к статусу транснациональных корпораций.

Постепенное исчезновение университета как института культуры связано с неопределенностью его роли в обществе, обусловленной крахом национально-государственных систем. В прошлом университет был поставщиком кадров и символического капитала для национального государства, а теперь — в эпоху глобализации — оно теряет значение, и на смену прежней функции университета идет что-то новое. Пока в качестве замены в набравшей большой вес среде университетских администраторов выдвигается «идея совершенства», почерпнутая из среды бизнеса и делающая университет понят-

56

ным и приемлемым для сегодняшних высших и средних слоев (поставлять хорошие услуги потребителям, которые после их получения рвут связь с поставщиком, а не сохраняют связи, как традиционно было принято в Северной Америке).

Университет сейчас, как декларирует Ридингс, — это руины прежнего института, где занимаются ностальгированием по старой идеологии и живут продажей новых одежд королям современности. Единственный выход, дающий возможность сопротивления разрушительным тенденциям без впадения в ностальгию по утрате национальной культуры и активного включения в административно-потребительский дискурс, автор видит в культивировании критического мышления. «Обитание на руинах» возможно при уходе в бесконечный и непрерывный поиск истины, несмотря на ее невостребованность обществом и незавершенность.

Перенос концептуальных идей Б. Ридингса (в отечественной практике вместо понятия «совершенство» можно использовать давно укоренившиеся в высшей школе термины «оптимизация» и «контроль качества»), как полагает, например, А. Очкина [Очкина, 2010], делает хорошо заметным тот факт, что современная российская система образования не только отдана на откуп рыночным капиталистическим отношениям, но и «становится универсальным инструментом администрирования внутри университета. Вузы в России спешно создают сегодня отделы “управления качеством”, которые непрерывно производят многочисленные инструкции, содержащие указания на то, какая работа вуза и преподавателей признается хорошей, а какая не признается вовсе… …Мы получаем стремительный рост ложных интеллектуальных продуктов. Ложных потому, что они часто не имеют иного адресата, кроме чиновника, для которого предназначен соответствующий отчет» [там же, с. 15]. Далее высказывается ряд идей и наблюдений: о росте имитационных мероприятий, о том, что качественное преподавание и интеллектуальная деятельность оказываются ненужными в современном университете (так как отрывают силы профессорско-преподавательского состава от «серьезных» занятий, дающих максимальные рейтинговые баллы), о

57

«пафосных», но бессмысленных научных мероприятиях, ин- тернет-тестировании, текстах, написанных для соблюдения отчетности по НИР, и т.д. «Чиновникам — жрецам совершенства — удалось то, что не удалось партийным идеологам в Советском Союзе: не просто войти в каждую аудиторию, а проникнуть в каждую голову. Не нужен прямой контроль, не нужны доносчики — преподаватель сам будет следить, что бы

вего курсе были упомянуты все “дидактические единицы”, будет стараться упомянуть как можно больше имен и фактов и заставить затвердить их» [Очкина, 2010]. Эти несколько полемически заостренные суждения могут показаться излишне категоричными, но в них схвачена та форма, которая определяет

внастоящее время вектор трансформаций в реформах вузовской науки.

Другой известный исследователь, Р. Барнетт, бывший директор Института образования Лондонского университета, свои рассуждения, как и Б. Ридингс, начинает с констатации того факта, что западный университет умер [Барнетт]. Схожим образом он полагает, что собственно идея «высшего образования» уже давно перестала быть главной в вузах, добавивших себе функции проведения исследований, консультирования и экспертизы, трансфера знаний между наукой и промышленностью и ряд дополнительных функций к своей изначальной миссии. При этом работают в них уже не просто ученые и преподаватели, но профессионалы, которые должны уметь совмещать роли посредников, разработчиков, предпринимателей и иное, ранее ассоциировавшееся с другими профессиональными группами.

Университет в XXI в. стал многоликим. Промышленные компании создают корпоративные университеты. Появляются вузы, в основе которых лежит идея дистанционного обучения

ввиртуальном университете, где все общение происходит через Интернет. Есть университеты, существующие в виде множества разрозненных филиалов при отсутствии центра как такового. Логика мира сейчас предлагает несколько «версий» рассматриваемого учреждения. Широкое распространение высшего образования, развитие рынка в этой области, глоба-

58

лизация его масштабов — все это свидетельства в пользу неоднозначности самого понятия «университет», невозможности привязать его к какой-нибудь простой формуле или дефиниции.

Как отмечает Барнетт, неопределенность в устройстве современного университета проявляется по-разному. Что такое курс — целая программа обучения или только модуль, или предмет? Должны ли мы придерживаться веры в ценность личного общения или доверить научную и академическую коммуникацию Интернету? В какой степени университет может и должен представлять собой совокупность коммерческих предприятий, сотрудники которых — особенно работающие «на переднем плане» технологии и науки — поставляют на рынок свою продукцию? Где заканчиваются исследования и начинается консалтинг? Эти вопросы не имеют простых и однозначных ответов. Ясно только, что деятельность, протекающая в стенах вуза, не имеет точно очерченных границ. На нынешнем этапе развития высшего образования единственное требование, которое должен выполнять университет, — это четкое осознание своей миссии [Барнетт, 2008].

Собственно идея университета сталкивается с вызовами современной эпистемологии знания. Критические исследования показали, что ключевыми понятиями, лежавшими в основе идеи, были «знание» и «истина». За ними стоят идеалы университета эпохи Просвещения. В борьбе за истину мы открываем более рациональные способы деятельности, более разумное отношение к природе, самим себе. Но сегодня в мире существует не одно, а много знаний. Процессуальное, невербальное, практическое, знание, полученное из жизненного опыта. Все эти типы указывают на множество путей к познанию в современном мире. И дело не в том, что постоянно возникают новые способы получения знаний, а в том, что ставятся под сомнение все имеющиеся научные определения «знания». Кроме того, в век компьютеров мы переполнены данными и информацией. Поэтому способность приобретать знания и понимать их сводится к умению обращаться с увеличивающимся количеством и видами данных. Появление книг, статей, иных продуктов знаний происходит со скоростью, превы-

59

шающей наши способности их осмыслить и переработать. Такое инертное знание покоится в непрочитанных трудах. Главное — написать. Становится неважным, будут ли у этих текстов читатели. Фатальность ситуации в том, что она отсылает к физическим пределам наших возможностей, которые заложены в организации нашего мозга.

Еще значимее то, что, по мнению Барнетта, мир принципиально непознаваем, поскольку мы живем в неопределенном мире, сотворенном нами самими. И уже наши собственные знания и технологии вызывают непредвиденные изменения. Пытаясь понять мир, мы внедряем технологии, которые делают его менее прогнозируемым и бесконечно изменчивым. Отчасти поэтому язык, на котором принято говорить об университете, все чаще строится на понятиях «труд», «экономика» и «компетентность», подчеркивающих отношения с экономическим миром, или на категориях «демократия», «справедливость», «гражданство», «общество», отсылающих к социальным функциям университета как образовательного института. Когда речь идет о современных академических ценностях, большое значение имеют и такие понятия, как «эмансипация», «освобождение» и «свобода». Еще один важный набор идеалов связан с личностью — речь идет о понятиях индивидуального развития, самореализации, раскрытия личности в рамках университета. Из-за внутреннего конфликта главных дискурсов образования и потери незыблемых оснований, на которых они базируются, университет сегодня обречен быть непоследовательным, и он оказывается таким вынужденно, поскольку существует фундаментальное противоречие между прагматическими стремлениями и идеальным смыслом, иначе говоря, между аппаратом управления и профессурой. Невозможно одновременно руководствоваться утилитарными целями, решительно обеспечивать выполнение всех управленческих задач и при этом не ограничивать ничьих научных интересов. Внутреннее состояние современного университета характеризуется постоянными столкновениями указанных двух пластов университетской жизни, что приводит к неизбежным глубоким потрясениям. Эту разнонаправленность его внутренних сил

60