Лето с Прустом

они сделаются неразрывны. Подобный фантазм кроется во всяком мысленном представлении. Объект существует не сам по себе, он может существовать лишь для субъекта, и точно так же для субъекта существует только то, что произвело на него глубокое впечатление. Повлиять на чье-­то сознание, возбудить любопытство, вскружить голову — значит поселиться в этом сознании. Вот почему юный рассказчик стремится не столько любить, сколько быть любимым. Ведь быть любимым означает существовать в другом человеке. И всякий раз, встретившись с какой-­нибудь девушкой, он непременно желает привлечь ее внимание, чтобы она уже никогда не смогла забыть его.

Иногда желание позволяет нам изведать все радости существования, почувствовать все его оттенки, исчерпать все возможности. Прустовские персонажи надеются, что любовь откроет им путь в иные миры, чтобы они могли постичь все, какие только есть, способы остро чувствовать. И любовь для них — возможность этого постижения. Так рассказчик, находясь рядом с Жильбертой, представляет себе жизнь, преображенную поэтическим вдохновением Берготта, а Сен-­Лу воображает, что Рашель приобщит его к авангардистским прозрениям искусства и философской мысли; так Сванн ожидал от Одетты, что та поможет ему проникнуть в тайны флорентийского Кватроченто и боттичеллиевской чувственности. А еще рассказчик желает любви юных молочниц, молоденьких крестьянок, модисток и белошвеек, чтобы связать их жизни со своей и через них познать другие миры и новые, неведомые ему образы жизни. В этом смысле от любви он ждет почти того же, что от искусства или путешествий.

Однако совсем иное желание испытывает Котар, иное желание овладевает Легранденом, его сестрой (маркизой де Камбремер) или четой Вердюрен. Все они живут в мире представлений, где каждый полагает себя таким, каким, по его мнению, его видят другие. Каждый живет в том образе, в котором, как ему кажется, предстает окружающим. В этом суть снобизма. Все охвачены стремлением казаться такими, какими хотят быть,

даром что сами не очень-­то верят, что они такие на самом деле. Герцогиня Германтская желает лишь одного: быть бесподобной. Господин де Норпуа желает быть необходимым. Госпожа Вердюрен и госпожа де Камбремер желают казаться непревзойденными экспертами в искусстве. На самом деле предмет всех этих желаний один: удивлять, поражать, изумлять, не оставлять сомнений, что ты причастен к чему-­то, вожделенному для всех и недоступному.

Но самое острое желание — то, которое питается страхом не найти потерянный предмет любви. Однако потому-­то и любишь, что потерял, а вовсе не мучишься потерей, потому что любишь. Чтобы этот страх не раздавил их, как тиски, Сванн и рассказчик и ищут своих потерянных возлюбленных. Мучительное желание избавиться от страдания они принимают за любовь. Между тем испытывать нестерпимые мучения от отсутствия и по-­настоящему желать присутствия — это совершенно разные вещи. Из их смешения проистекают вся драмы прустовской любви.

В книге Под сенью дев, увенчанных цветами рассказчик подростком проводит каникулы с бабушкой в Бальбеке, поселившись в Гранд-­Отеле на берегу моря. Однажды он катается в карете с госпожой де Вильпаризи. Его взгляд останавливается на красивой рыбачке.

Покидая церковь, я увидел у старого моста деревенских девушек, принарядившихся, вероятно, по случаю воскресенья; они окликали проходивших мимо парней. Одна из них, долговязая, одетая хуже других, но явно верховодившая остальными, судя по тому, что еле давала себе труд отвечать на то, что они ей говорили, выглядела серьезней и своевольней подруг; она сидела на краю мостика, свесив ноги, а перед ней стоял котелок с рыбой, которую она, видимо, только что наловила. У нее было загорелое лицо, кроткие глаза, но на всё вокруг она смотрела с презрением — а носик был

3. Ожидание

Знаешь, что надежды больше нет, а всё равно чего-то ждешь.

Под сенью дев, увенчанных цветами

Как утешить несчастного рассказчика, ожидающего, чтобы избранница его сердца Жильберта соблаговолила написать ему письмо? Во втором томе Поисков дочь Одетты де Креси и Шарля Сванна не щадит юного героя, который живет одной лишь надеждой: пойти поиграть с нею на Елисейских Полях. Однажды он решает более не видеть ее — Жильберта посмеялась над ним, — не теряя при этом надежды, что она сама подаст ему знак. Но он не предвидел, что это повергнет его в мучительное ожидание: здесь ожидание означает не только восторг, но и страдание.

***

Можно ли говорить, что В поисках утраченного времени — это роман о разочарованиях, не учитывая того, что в еще большей степени это роман об ожидании? Ведь разочарованию всегда предшествует некое ожидание. С рассказа о таком ожидании и начинается роман. Когда Сванн гостит у дедушки с бабушкой, рассказчику приходится удалиться в свою комнату без маминого вечернего поцелуя. Мучительное и нетерпеливое ожидание этого поцелуя описывается как своего рода агония. Дело в том, что, отдавая всё наше внимание обещаниям будущего, ожидание делает нас до такой степени безучастными к настоящему, словно мы уже и не живем в нем. В этом смысле ожидание отрывает нас от реальности, убеждая, будто истинная жизнь протекает где-­то в другом месте.

Ожидание руководит едва ли не каждым эпизодом Поисков, словно из него соткано само наше сознание. Рассказчик всё время чего-­то ждет: поцелуя матери, встречи с Жильбертой на Елисейских Полях, письмá, подтверждения, что его любят. Он ждет, что встретит герцогиню Германтскую и та приметит

его. Он ждет, что Сен-­Лу сделается посредником между ним

игерцогиней. Он ждет, что Эльстир представит его девушкам. Он ждет Альбертину, госпожу де Стермариа, мадемуазель д’Оржевиль, он ждет от Берготта, Бермá, Бальбека, Венеции откровения, которого так и не дождется.

Наконец, он ждет знания: ему не терпится узнать, каковы вкусы Альбертины, принадлежит ли она к поклонницам Сафо, любила ли его когда-­нибудь. Но за всеми этими ожиданиями проступают два самых главных, и лишь потом, с опозданием, рассказчик обнаружит, что они между собой связаны: он ждет не дождется момента, когда наконец сумеет приняться за свою книгу

и— в то же время — когда разгадает секрет всего, что пережил.

Ведь всякое ожидание — это, в сущности, нехватка ожидаемого. Вот почему оно наполняет всё повествование атмосферой поиска и, следовательно, тревоги. Из этого коренного ожидания растет пронизывающее роман чувство отчужденности и скрытого раздора. Ожидание заставляет рассказчика остро переживать разрыв с реальностью и разлад с самим собой, словно бы говоря ему: «Это не настоящая жизнь».

Будучи важной составляющей сознания, ожидание распадается на два противоположных стремления. Из их антагонизма и рождается напряжение, которым пронизаны Поиски. С одной стороны, да, всякое ожидание — это разлука, и чтобы положить ей конец, мы с нетерпением ждем того, что должно произойти и чего мы еще не знаем. Так ожидание влечет нас

коткрытиям и приключениям. Это влечение мы пытаемся удовлетворить средствами искусства или путешествий. Вот почему рассказчику не терпится заглянуть в другие миры — те, что приоткрывают перед ним его возлюбленные.

Но, с другой стороны, всякое ожидание, разумеется, несет в себе предчувствие момента, когда уже не нужно будет ничего ждать. Оно разлучает, но в то же время разжигает желание воссоединиться с миром, с другими людьми и с самим собой. Отрывая нас от реальности, оно тем самым влечет нас

кее обретению.

Чтобы больше не ждать Альбертину и не мучиться страхом разлуки, рассказчик привязывает ее к себе, удерживает, делает своей пленницей. Но двойственная природа ожидания незамедлительно расстраивает его планы. Ибо нельзя жить без ожидания. Когда ничего не ждешь, что может быть скучнее? Вот почему рассказчик говорит, что его любовь к Альбертине вызывала у него либо страдания, либо скуку. Согласно одному из основных положений прустовской психологии, желать на самом деле можно только то, чем не обладаешь. Ирония в том, что обладание лишает желание смысла: то, что обретено, перестает быть желанным. Превратив Альбертину в свою пленницу, рассказчик, естественно, уже не должен ее ждать, и на него накатывает скука: теперь, скучая, он ждет приключений, новых встреч, удовольствий, на пути к которым присутствие Альбертины — помеха. Когда Альбертина здесь и они вместе, он сам ждет разлуки и хочет уйти.

Неизбывная противоречивость ожидания, как кажется, обрекает Поиски на неудачу. Преодолеть ее получится лишь тогда, когда рассказчик обретет то, чего он ждал на самом деле. Найдя в своем воображении эквивалент источника, способного пробудить в нем непроизвольное воспоминание, он наконец почувствует себя воссоединившимся с реальностью. И тогда ему откроется: то, чего он ждал, и не могло прийти к нему извне, ибо всегда таилось в глубине его души.

В Содоме и Гоморре рассказчик ужинает у Германтов, но решает поспешить домой, потому что к нему должна прийти Альбертина, которую он незадолго до этого встретил в Бальбеке. Вернувшись, он с нетерпением ждет появления молодой женщины, а та всё не приходит. Где она может быть? Почему опаздывает? Что ее задержало? Он сидит в своей комнате, не сводя глаз с телефона, моля о звонке.

Я не шевелился, боясь, что иначе не услышу. Я замер настолько, что впервые за многие месяцы услышал тиканье настенных часов. Франсуаза заглянула ко мне разложить всё по местам. Она болтала

со мной, но разговор меня раздражал, под его однообразное банальное журчание я переходил от страха к тревоге, от тревоги к полному разочарованию. Я говорил что-­то неопределенно-­благодушное, но чувствовал, что мое горестное выражение лица не соответствует моим же словам, и чтобы объяснить этот контраст между притворной невозмутимостью и печальной миной, объявил, что у меня приступ ревматизма; кроме того, я опасался, что из-­за Франсуазы, хоть она и говорила вполголоса (не ради Альбертины: она была уверена, что так поздно моя подружка уже не появится), я могу пропустить спасительный звонок. Наконец Франсуаза ушла спать;

ябесцеремонно спровадил ее, призывая не шуметь, чтобы звук ее шагов не заглушил телефона. И вновь принялся ждать и страдать; когда мы ждем, двойной путь от уха, улавливающего шумы, до мозга, который их сортирует и анализирует, и от мозга к сердцу, которому он передает результат, длится так недолго, что мы этого времени даже не замечаем и нам кажется, что мы слушаем прямо наше сердце.

Меня терзали непрестанные приступы всё более тягостного и тщетного желания услышать телефонный звонок; когда я добрался уже до наивысшей точки мучительного взлета по спирали моей одинокой тоски, внезапно он взлетел из глубины многолюдного ночного Парижа прямо ко мне, и рядом с книжным шкафом

яуслыхал этот похожий на стрекот юлы механический и божественно прекрасный звук сродни взмаху шарфа в Тристане или пастушьей свирели. Я рванулся, это была Альбертина.

4. Ревность

Часто ревность — это только беспокойная потребность в тирании, вмешивающаяся в любовные дела.

Пленница

И Сванна, и рассказчика обуревают по ходу романа жуткие сомнения, нестихающие терзания ревности. Это лишает их покоя и обрекает на постоянный страх потерять любимое существо, стать жертвами обмана. Им во что бы то ни стало нужно отыскать правду, которая, возможно, их исцелит. Но как рождается ревность? Почему она мучит стольких персонажей Поисков и, главное, что она делает с их чувствами?

***

Ревность можно объяснять по-­разному. Любовь делает человека столь необходимым для нас, что мы мы не можем вынести его потери или, тем более, потери его любви к нам. К этой боли потери нередко прибавляется чувство оскорбленного самолюбия, когда мы видим того, кто нас отверг, с другим. Этот другой занял наше место, заменил нас. Отчаяние обостряет нестерпимая досада. Таковы переживания Сен-­Лу из-­за Рашели. К тому же возникает подозрение, что мы ошибались в женщине, которую, как нам казалось, любили. Коли она тут же предпочла мне какого-­то хлыща, что за низостей ждать от нее дальше? К боли потери примешивается горечь: ведь теперь придется уничтожить любовь, а с нею и себя самого, разрушить то, что было построено, возненавидеть то, что было самым желанным.

Однако у Сванна и рассказчика в Поисках любовь и ревность следуют в обратном порядке. В этом одна из особенностей романа Пруста. Любовь не предшествует ревности, а следует за ней. Когда Сванн еще не любил Одетту, а рассказчик — Альбертину, им обоим хватило единственного опыта напрасного ожидания, чтобы почувствовать: избранницы им не подчиняются и рано или поздно могут обмануть

их надежды. Напрасное ожидание, обернувшееся растерянностью и неожиданным фиаско, влечет за собой мучительный страх. Из этого страха и родится любовь. Присутствие Одетты или Альбертины станет единственным анальгетиком, способным исцелить боль, вызванную их отсутствием.

Таким образом, в основе ревности лежит два открытия. Первое: мы вовсе не равнодушны, как нам думалось, к особе, которую считали ничем не примечательной. И второе: у этой особы есть своя жизнь, свои интересы, свои связи, и какой бы послушной она нам ни казалась, наши желания не властны над ее желаниями.

Эти открытия озадачат и будут отныне преследовать Сванна, а потом и рассказчика. Ведь что такое ревность, если не психопатология воображаемого? Ревность невозможна без подозрений, а подозрения — без воображения. Сущность подозрений в том, что наши фантазии о возможном разъедают образ реального. Потеряв из виду женщину, которую ревнуем, мы чего только себе не навыдумываем… Где она сейчас? Что она делает? С кем? Как? Ревнивец пытается представить всё это себе. И, представляя, он изображает, воспроизводит, проигрывает, проживает всё это внутри себя.

Ревность не нуждается ни в мотивах, ни в основаниях. Она сама порождает подозрения, которые и питают ее, и истощают. Это что-­то вроде чесотки: страдая, начинаешь чесаться, но, расчесывая больное место, лишь раздражаешь его еще больше, и от того страдаешь еще сильнее. Одно, пусть малейшее, подозрение тут же наводит на мысль о других. Разгул подозрительного воображения может унять лишь полная уверенность. Ее-­то и пытается добиться Сванн, с пристрастием допрашивая Одетту. Однако признания не только открывают ему то, чего он даже не решался себе представить, но и предупреждают его возлюбленную, что ревнивца нужно опасаться. Он хотел правды любой ценой, а получит только ложь. Он хотел знать всё, но теперь не узнает ничего. Ревность замуровала дверь, которую мучительно стремилась открыть.

Самая сокровенная движущая сила ревности и обнаруживается, возможно, в навязчивом желании рассказчика выведать и исследовать мельчайшие подробности жизни Альбертины, хотя она уже умерла. Пруст называет это «ревностью задним числом». Рассказчик предпримет настоящее расследование, чтобы выяснить, как жила Альбертина, с кем она общалась, какие имела вкусы и склонности, и то, что он узнает, превзойдет все его догадки. Поскольку она уже умерла, ему нужно знать не что она делала, а кем она была. Он одержим поиском правды, но уже не о верности Альбертины, а о самом ее существе. Кем на самом деле была Альбертина? Кого я на самом деле любил? Быть может, посвятив свою жизнь той, кого в действительности не существовало, я выдумал и свою собственную жизнь? Движимая сомнением в человеке, которого мы ревнуем, еще явственнее ревность обнаруживает другое сомнение — в реальности того, что, как нам кажется, пережили мы сами. Ведь если мы жили иллюзиями, то, возможно, сама наша жизнь — не что иное, как самая навязчивая и самая обманчивая из наших иллюзий?

Первый ревнивец в Поисках — это, конечно, Сванн. Он только-­ только начал встречаться с Одеттой де Креси и вот однажды получает анонимное письмо, в котором сообщается, что Одетта имела множество любовников и любовниц…

Однажды он попытался, не обижая Одетту, выведать у нее, не имела ли она в жизни дела со своднями. На са-

мом деле он был убежден, что не имела; эту мысль в его сознание заронило чтение анонимного письма, но заронило как-­то механически; однако мысль застряла у него в голове, и, чтобы избавиться от этого чисто формального, но всё же неприятного подозрения, он хотел, чтобы Одетта ее искоренила. «Ах нет, нет! Хотя меня буквально преследовали, — добавила она с самодовольной улыбкой, не понимая даже, что Сванну ее гордость никак не может показаться уместной. — Да вот хоть вчера