Лето с Прустом

3. Тайный лик Пруста

Наша индивидуальность создается мыслями других людей.

В сторону Сванна

Трудно отыскать более точную формулировку для определения того, как мы, читатели, относимся сегодня к Прусту, к его роману и его легенде. Мы создали — и продолжаем создавать — индивидуальность Пруста точно так же, как рассказчик в начале Поисков, понявший, что все имеют некое «представление» о Шарле Сванне, но никто не знает его по-­настоящему… О Прусте распространяется множество забавных историй: он был сноб, астматик, легко выходил из себя, очень любил мать и размышлял о своей сексуальности… Но кем он был на самом деле? Что скрывает его спокойное лицо, строгий взгляд и гладко причесанные волосы? Может, есть какой-­то другой Пруст, неизвестный нам?

***

Всё начинается с голоса, загадки его неведомого голоса. Может, он походил на голос Гийома Аполлинера, записанный на пленку более века назад? Голос приглушенный, как будто доносящийся издалека, который умел замечательно имитировать Жан Кокто, друг Аполлинера. Мы можем лишь представить его, вообразить и мысленно соединить с образом автора, когда тот смеется или при разговоре закрывает лицо руками… В своей книге Призрак Пруста я рискнул предположить, что его могли снять на кинопленку15, как некоторых его

15 Эта книга вышла по-­французски в 2014 году. А в 2016-­м Жан-­Пьер Сируа-­Траан, исследователь из Университета Лаваля в Квебеке, обнаружил любительский фильм 1904 года, где среди кадров свадьбы Армана де Грамона, герцога де Гиша, и Элен Гриффюль появляется человек, очень похожий на Пруста. См.: Фокин С. Л. Марсель Пруст в кадре. Фильм как роман. Роман как перевод // Вопросы литературы. 2020. № 2. C. 167–183.

к убийству17. Что стало бы с Прустом, если бы он не умер

впятьдесят один год 18 ноября 1922 года, едва успев написать последнее слово Поисков? Вероятно, он стал бы редактировать и исправлять В сторону Сванна, первый том, вышедший до войны. Какова была бы его судьба, доведись ему жить в другие эпохи, если бы его роман не сомкнулся над ним, если бы он не остался навсегда лежать на своем бумажном ложе?

Пруст — само воплощение литературы. Он — «человек-­ книга» во плоти — не считался с законами времени, писал ночью, спал днем. В свое предпоследнее лето, в 1921 году, он жалуется на сильную жару, но не может уехать из Парижа из-­за астмы, пишет, лежа в пальто, под семью одеялами, с двумя грелками. Вся его жизненная энергия буквально перетекла в процесс написания книги. Пруст сам превратился

вгероя легенды.

Он с самого начала всё понимал про себя, про свои пороки и добродетели, если судить по автопортрету, посланному им в 1888 году своему другу Роберу Дрейфусу. Тогда ему было только семнадцать.

Знаете ли вы Х, моя дорогая [он обращается к Роберу Дрейфусу. — Ж. П.], я имею в виду М. П.? Что до меня, признаться, он мне не слишком нравится — эти его вечные порывы, озабоченный вид, великие страсти, прилагательные. Главное, он мне кажется не то глупцом, не то лжецом. Посудите сами. По-­моему, он жить не может без объяснений. Через неделю после знакомства он вам намекает, что питает к вам горячую дружбу, уверяет, что любит вас отцовской любовью, а сам влюбляется в вас, как женщина. <…> Притворяется, будто он над вами шутит, пустословит, передразнивает, а сам намекает, что глаза у вас дивные, а ваши губы вводят

17 Диана де Маржери говорит об этом в своей недавней книге: De Margerie D. Proust et l’obscur. Paris: Albin Michel, 2010.

IV.

ЛЮБОВЬ

Николя Гримальди

1. Портрет читателя

Когда любишь кого-­нибудь, никого больше не любишь.

В сторону Сванна

Перебои сердца — центральный мотив Поисков. Персонажи влюбляются, испытывая поочередно восторг, тревогу, ревность, грусть, порой отчаяние. Никому из них в итоге так и не удается насладиться своими чувствами. Такова любовь у Пруста: это прерванный порыв, надежда, обреченная на разочарование.

***

«Любить, — говорит Стендаль, — значит испытывать наслаждение, когда видишь, осязаешь, ощущаешь всеми органами чувств и как можно более близко того, кого ты любишь и кто любит тебя». Для Пруста всё ровно наоборот. Вероятно, Стендалева концепция «кристаллизации» предвосхищает рассуждения Пруста о том, что личность любимого человека не имеет для нас никакого значения, поскольку мы любим в нем лишь творение собственного воображения. Но если то, что мы любим в женщине, иллюзорно, очевидно, что ее присутствие может лишь разочаровать, то есть рассеять чары, которыми воображение пленило нас в ее отсутствие. Если у Стендаля присутствие любимого существа может исполнить наши ожидания, у Пруста, напротив, оно сделает лишь ощутимей беспощадное расстояние, отделяющее призрачную мечту от осязаемой реальности. Выходит, мы страдаем либо от того, что любимое существо неуловимо, либо от того, что оно разительно отличается от нашего мысленного образа. То есть счастливой любви не бывает, мы страдаем в любом случае: от невозможности обладать предметом желания или от отсутствия желания к тому, кем обладаем.

Тем не менее слово «любовь» встречается в Поисках чаще всех прочих слов. Если ориентироваться на лексику, не будет ошибкой утверждать, что любовь здесь — главная тема.

Но следовало бы тут же уточнить, что о разочаровании в романе говорится ничуть не реже. «Любовь, — писал Пруст, — это обоюдная пытка». Если под любовью подразумевается постоянное восхищение любимым человеком, вплоть до готовности отдать за него жизнь, то такого примера мы в этой книге не встретим. Любовь у Пруста — это ожидание счастья, которое рассеивается по мере того, как мы к ней приближаемся. Лишь отсутствие любимого человека вызывает потребность в нем. Но стоит ему появиться, как мы перестаем понимать, чтó в нем было источником нашего желания. У Пруста меня неизменно привлекают три темы: ожидание, разочарование и пленительная власть воображаемого. Третья тема объединяет две первые.

По-­моему, самый главный, ключевой опыт у Пруста — это опыт недоступности представления. Пруст всё время ждет близости с тем, что его окружает. Ему хочется ощущать такое же сильное единение с реальностью, какое, читая любой роман, он чувствует

сжизнью его персонажей. Это самая неотступная потребность Пруста, столь же неотступно преследуемая разочарованием.

Эти ожидание и разочарование связаны, как мне кажется,

ссамой структурой представления. Ведь представлению свойственно не допускать ясного осознания того, что оно представляет. Не позволяя субъекту приблизиться к объекту его любви, оно поддерживает неустранимую дистанцию между ними. Так, ощущая близость к чему-­либо, рассказчик неизменно чувствует: что-­то не так. Поэтому Пруста постоянно терзает то, что он сближается с реальностью, прикасается к ней, но никогда не может в нее проникнуть. Представление назначает нам роль вуайеристов. В самом начале тома В сторону Сванна рассказчик описывает подобный опыт: «На какой бы посторонний предмет я ни смотрел, между мною и этим предметом оставалось понимание того, что я его вижу; оно окружало этот предмет какой-­то тоненькой нематериальной каемкой, никогда не дававшей мне по-­настоящему до него дотронуться». Поэтому мир и другие люди являются рассказчику лишь как спектакль, доступный ему как зрителю, но не как участнику.

Воспринимаемая им реальность остается чужой, загадочной, инородной, а по-­настоящему сильно он чувствует лишь то, что воображает, и в этом нет ничего странного. Ведь воображение у Пруста — не осадок и не след какого-­то давнего впечатления. Его суть не в том, чтобы мы могли представить себе некий отсутствующий объект, как полагали философы-­классики. Всё как раз наоборот: оно должно сделать присутствующим то, что мы себе представляем. Оно порождает объект представления, изображая его, как в театре, — и не просто изображая, а повторяя внутри себя. Мы создаем то, что силимся вообразить, из самих себя. Вот почему реальность, взращиваемая нами в себе (внутренняя), в книгах Пруста живее, чем реальность внешняя, которую мы наблюдаем.

В томе В сторону Сванна Пруст предлагает нам характерный

ив то же время волнующий пример такого воображения в действии. По пути в Тансонвиль рассказчик без конца восхищается боярышником, который однажды запал ему в душу в мае месяце, когда такими же цветами боярышника была украшена церковь. Но какое бы упоение он ни испытывал, как бы долго

ипристально ни смотрел, боярышник всё равно хранит свою тайну и остается для него лишь внешней декорацией. Полнокровную реальность цветов он сможет ощутить только тогда, когда вообразит их жизнь, подобно тому как читатель воображает жизнь героев книги, — повторив ее внутри себя.

Боярышник я полюбил, помню, как раз на богородичных службах. Он был не просто в церкви — святом месте, но куда мы хотя бы имели право входить, — а прямо в алтаре, неотделимый от таинств, в честь которых вершились с его участием торжественные богослужения, и там, среди подсвечников и священных сосудов, тянул свои веточки, изысканно между собой переплетен-

ные и вдобавок украшенные гирляндами листьев, среди которых, как по шлейфу невесты, были рассыпаны пучки бутонов ослепительной белизны. Но, смея взглянуть

2. Желание

Любовь <…> рождается и выживает только если еще остается что-­то, что нужно завоевать.

Пленница

Встретив в Бальбеке Альбертину, обольстив ее и поцеловав, рассказчик, не в силах вынести мысли о разлуке с девушкой, просит ее поселиться в его парижской квартире. Альбертина соглашается, но влечение героя внезапно ослабевает… Удовлетворенное желание ослабляет зарождающуюся любовь к девушке… Так, от страницы к странице, Пруст всматривается в желание, делая его основной проблемой книги, скрупулезно исследуя многочисленные грани этой страсти и ее последствия.

***

Первое и главное правило желания гласит: мы желаем кого-­то не потому, что он таков, каков он есть, а потому, что он представляется нам желанным издалека, чудесным, неуловимым. Именно воображение делает его желанным, связывая с ним наши фантазии. Вот почему желание означает у Пруста не форму отношений с другим, а лишь некое мечтательное ожидание другого. Недаром рассказчик уверенно заявляет о своей страстной любви к тем, кого не только не знает, но даже никогда не видел. Например, к мадемуазель д’Оржевиль, или к горничной баронессы Пютбюс, или к девушкам, которых ему вздумалось влюбить в себя лишь потому, что он прочел их имена в светской хронике газеты.

Как правило, желание у Пруста выражает два стремления или две склонности. Иногда он стремится покорить другого человека, как захватывают территорию. Восхищая и очаровывая, рассказчик хотел бы остаться незабываемым. Если он затронет, взволнует другую особу, его образ навечно укоренится в ней, эта особа уже не сможет от него освободиться и отныне, думая о себе, не сможет не думать о нем — до такой степени