Лето с Прустом

но главная любовь его жизни — центральная тема — это любовь к Одетте де Креси, кокотке, о которой он скажет в конце, что она «не в его вкусе». Пруст выплеснул на страницы книги свои собственные страдания. К примеру, ревность Сванна к Одетте — это ревность Пруста к композитору Рейнальдо Ану. В то же время он наделяет его своим остроумием, своим юмором: Сванн, как и Пруст, ироничен и обаятелен, он очень нравится читателям, хотя, в сущности, не слишком глубок. По-­ человечески это скорее неудачник, который в жизни ничего не достиг, только ходил к портному, ужинал в своем клубе, обманывал и обманывался.

Хотя Сванн — самый популярный персонаж романа, Пруст ни разу не дает подробного описания его внешности. В этом смысле он идет наперекор Бальзаку — полагает, что портрет героя романа — всегда лишь моментальный фотоснимок, и что лица бывают разными в разные дни. Взгляд на людей постоянно меняется. Вот почему он никогда не дает портрета в рост, тогда как автор Человеческой комедии непременно опишет цвет глаз, форму носа, подбородка, походку… Прусту это не нужно. Читатель получит лишь фрагментарный портрет Сванна: слегка вьющиеся волосы, орлиный нос, высокий стройный силуэт… Но неопределенность описания позволит ему отождествить персонаж с самим собой.

Кроме того и, возможно, в первую очередь Шарль Сванн — тот, кто любит сонату Вентейля. К музыке у него отношение своеобразное, чувственное; так, по мнению Пруста, нельзя любить настоящую музыку. В Забавах и днях он уже объяснял, что истинная музыка — та, в которую невозможно проникнуть, в которую нельзя вложить собственные чувства; таким образом, получается, что Сванн — «неправильный» слушатель сонаты Вентейля. В прустовском романе есть нечто, сближающее его с философией Гегеля, а именно этапы постижения знания. Сейчас мы на первом этапе, когда искусством интересуешься потому, что на картине Боттичелли видишь черты любимой женщины, а в музыке Вентейля слышишь

отголоски любовных чувств. Такой человек еще не художник, он не понимает по-­настоящему, что такое искусство.

И наконец, Шарль Сванн — в каком-­то смысле тень рассказчика, тот, кто до него испытает и проживет любовные страдания. Какой-­то критик сказал, что Сванн — словно Иоанн Креститель по отношению к Христу. Он сообщает рассказчику и о страданиях любви, и о величии искусства, но сам в конечном счете не достигнет высот ни в любви, ни в искусстве. Рассказчик, в отличие от него, всё же напишет свою книгу.

Сванн — несчастный любовник. В книге В сторону Сванна он оказывается в салоне маркизы Сент-­Эверт, на светском приеме, и слушает прекрасную сонату Вентейля. Он отлично знает эту музыку, потому что она ассоциируется с его любовью к Одетте. Но, слыша ее вновь, он осознает тщетность своей любви.

Тогда он с жадным любопытством постигал радости человека, живущего любовью. Он думал, что можно будет на этом остановиться, что ему не придется узнать о горестях любви: а теперь как мало значило для него очарование Одетты по сравнению с чудовищным ужасом, стоявшим у него над головой, как мутный ореол, с беспредельной тоской — не знать поминутно, чем она занята, видеть, как она всегда и везде ускользает из-­под его власти! Увы, он помнил, с каким выражением она воскликнула тогда: «Но я всегда могу вас видеть, я всегда свободна!» — теперь-­то она никогда не была свободна! — он помнил, сколько интереса, сколько любопытства было у нее к тому, чем он жил, и к нему самому, как страстно она мечтала проникнуть в его жизнь, добиться от него этой милости, а он-­то, напротив, опасался, как бы это не обернулось для него множеством досадных помех; он помнил, как ей пришлось упрашивать его пойти с ней вместе к Вердюренам; а когда он раз в месяц приглашал ее к себе, как ей всякий раз приходилось его уламывать, сколько раз она ему твердила,

4. Барон де Шарлюс

В жизни не столь важно, кого или что любить, <…> важно любить.

Под сенью дев, увенчанных цветами

Размышления о счастье любить встречаются у Пруста так редко, что не процитировать их невозможно. Приведенные выше слова принадлежат барону де Шарлюсу, только что появившемуся на страницах романа, который уже успел пленить рассказчика этим изящным изречением в духе Лабрюйера… При том, что Шарлюс и впрямь может казаться обаятельным, этот персонаж всё же вызывает смущение: его гипнотический взгляд тревожит, его познания в области литературы впечатляют, а сексуальные склонности вызывают недоумение… Через этого персонажа Пруст вводит размышления о Содоме, о тех, кого называет «не такими, как все», — о гомосексуалах.

***

Прежде всего — глаза: умный, проницательный, порой ускользающий, но и свирепый взгляд охотника за наслаждением, взгляд ищущий. Пруст, специалист по взглядам, описывает этого героя довольно забавно: он постоянно смотрит по сторонам, направо-­налево, словно желая убедиться, что никто за ним не следит или что полиция еще не появилась.

Кроме того, у него имеется титул, как бы печать аристократизма. Шарлюс — один из Германтов, его брат — герцог Германтский, тетя — госпожа де Вильпаризи, а племянник — Робер де Сен-­Лу. Паламед — имя, данное при рождении, часто сокращается до «Меме», или превращается в «Маркиза Пóзу». Это публичная персона, завсегдатай всех приемов, салонов и вечеров. Его тело и разум преисполнены величия, каковое очаровывает окружающих и страшит читателя. Помню, Андре Моруа, говоря со мной об этом персонаже, высказался так: «Любой хороший романист создает свое чудовище.

У Бальзака Вотрен, у Достоевского Ставрогин, а у Пруста Шарлюс». К счастью, последний — симпатичный монстр, который отличается от прочих удивительной объемностью и противоречивыми чертами.

Шарлюс — человек очень образованный, музыкант

ихудожник, который позиционирует себя как покровитель молодежи. Особенно он ценит рассказчика, в которого явно влюблен. В самом начале романа он пристально глядит на него «широко открытыми глазами». Потом, уже задним числом, мы понимаем, что это проявление сексуального желания, влечения ментора к юному ученику (фантазм в духе Андре Жида). Это «греческая любовь», любовь зрелого человека, который наставляет эфеба, приобщая его к реалиям культуры и жизни.

Рассказчика — и Пруста — более всего интересует расхождение видимости и глубинной сути, видимости и действительности. Шарлюс — человек на вид в высшей степени мужественный, но внутренне женственный. Описывать эту двойственность очень интересно художнику и романисту, страстно увлеченному поисками сути. Ведь суть гомосексуальности, по мнению Пруста, — это в конечном счете «миф о гермафродите»: существа, разделенные в далекой древности на две половинки, теперь жаждут соединиться. Шарлюс олицетворяет их обе.

Шарлюс, человек, некогда женатый, затем безутешный вдовец, тайно любит мужчин. Этот персонаж позволяет Прусту подступить к теме «инаковости», иными словами — гомосексуальности. Изображая его бурные любовные связи с юным Морелем и с жилетником Жюпьеном, романист сумел создать великолепный манифест, озаглавленный Содом и Гоморра. Выбор этих двух слов отсылает к библейскому эпизоду: Содом

иГоморра — два древних города, которые были разрушены огнем, а их жители, гомосексуалы, наказаны смертью. В этом четвертом томе Поисков Пруст показывает, что гомосексуалы всегда были гонимым меньшинством. Текст вышел настолько смелым, что автор опасался, как бы издатели его не отвергли.

Внем есть одна из самых длинных фраз всего романа — потрясающая фраза о людях, вынужденных скрывать свою сущность, чтобы выжить, и не осмеливающихся признаться в своих тайных склонностях даже близким. Этот пассаж невероятно лиричен и поразительно дерзок для своего времени. Разумеется, и до Пруста были писатели-­гомосексуалы, но никто не обладал его смелостью. Именно он, хилый, тщедушный, больной, уже раскритикованный за множество других вещей, сделался рупором меньшинств в самом широком смысле этого слова: больных, евреев, гомосексуалов, а также больших художников, которых тоже можно отнести к меньшинствам, ведь их всегда не понимают.

Всамом начале Содома и Гоморры рассказчик, который живет в особняке Германтов в Париже, с высоты лестницы смотрит на барона де Шарлюса, в одиночестве бредущего по двору…

Полагая, что никто на него не смотрит, он слегка прикрыл глаза, пряча их от солнца, и с лица его сошло напряжение, стерлась та искусственная живость, которую поддерживали возбуждение, вызванное разговором, и сила воли. Его крупный нос и тонкие черты белого, как

мрамор, лица не озарялись волевым взглядом, который мог бы как-­то переосмыслить их, исказить их прекрасную лепку; он был сейчас просто Германтом, словно уже превратился в статую Паламеда XV в комбрейской часовне. Но на лице г-­на де Шарлюса эти общие для всей семьи черты были отмечены бóльшим изяществом, большей одухотворенностью, а главное, большей нежностью. Мне было обидно за него — обидно, что он вечно выставляет напоказ несвойственные ему жестокость, неприятные странности, злоязычие, черствость, обидчивость, высокомерие и прячет под наигранной грубостью ту доброту, то дружелюбие, которые так бесхитростно проступили у него на лице в тот миг, когда он выходил от г-­жи де Вильпаризи. Щурясь на солнце, он

чуть не улыбался, его лицо приобрело какое-­то спокойное, естественное выражение и показалось мне таким добродушным, беззащитным, что я невольно представил, как бы рассвирепел г-­н де Шарлюс, если бы знал, что на него смотрят, потому что внезапно чертами лица, мимолетным выражением, улыбкой этот человек, безмерно влюбленный в мужественность, беспредельно гордившийся тем, какой мужественный он сам, человек, которому все подряд казались отвратительно женоподобными, напомнил мне женщину.

5. Альбертина

Человек — это тень, в которую мы не в силах проникнуть.

Сторона Германтов

В начале третьего тома Поисков рассказчик осознает, что узнать кого-­то по-­настоящему невозможно. Так он обнаруживает бесценную тайну — тайну истины, постигаемой за пределами внешнего. Подобный опыт он проживет с Альбертиной, «девой, увенчанной цветами», которую встретит в Бальбеке. Она, обреченная быть «пленницей» или «беглянкой», станет его любовью, но не любовницей.

***

В Содоме и Гоморре взгляд рассказчика однажды оказывается прикован к парящему в небе аэроплану. Исчезающий за облаками силуэт машины с «золотыми крыльями» наполняет сердце необъяснимой грустью. Эта мимолетная картинка отсылает к конкретному эпизоду жизни Пруста: смерти

вавиакатастрофе Альфреда Агостинелли, его возлюбленного, одного — если не главного — из прообразов Альбертины Симоне.

Писатель встретил его в Кабуре. В ту пору молодой человек был шофером такси и к Прусту явился гораздо позднее,

в1913 году, в поисках работы. Пруст предлагает ему место секретаря и даже селит в своей квартире на бульваре Осман. Но в один прекрасный день Агостинелли сбегáет, чтобы стать летчиком, и берет себе имя «Марсель Сванн». Страстно увлеченный авиаспортом, он не слушается инструкторов тренировочного центра, летит над морем, и его самолет вследствие неисправности падает в море. Агостинелли не умеет плавать и тонет. Пруст, к тому времени уже приступивший к созданию образа Альбертины, решает придать этому персонажу черты Агостинелли. В самом начале он предполагал, что рассказчик

испытает большую любовь к девушке, которую хотел назвать Марией. Но его встреча с Агостинелли всё перевернула.

Всё, что пережил Пруст, попало в роман — разумеется, в преображенном виде, но всё без остатка. Решив воплотить пережитую им страсть, писатель не довольствуется тем, что превращает молодого человека в девушку. Он прекрасно знал женскую психологию и очень много общался с женщинами. Да, Альбертина женщина, но она бисексуальна. Она живет с рассказчиком, однако мы постепенно понимаем, словно в мире фантазий Пиранделло, где ни в чем нельзя быть уверенным наверняка, что у нее бывают романы с другими женщинами, например с Андре, очаровательной девушкой, с которой рассказчик тоже знаком по Бальбеку.

Альбертина, с которой мы впервые встречаемся на молу Бальбека, неоднократно будет возвращаться на страницы Поисков; это, если можно так выразиться, самый «повторяющийся» персонаж романа. При этом, как ни странно, она далеко не сразу обретает очертания и перед нашим взором, и, возможно, под пером Пруста. Она так и останется непостижима до самого конца. Рассказчик будет мучительно страдать от невозможности узнать о ней правду: в этом и состоит своеобразная красота персонажа. Да и читатель или читательница тоже не могут по-­настоящему ее понять. Что же касается женской гомосексуальности, здесь дает о себе знать пристрастие Пруста к симметрии. До этого был «Содом», теперь «Гоморра», явленная через эту девушку, в чем-­то неуловимо похожую на юношу. Пруст, как и Фрейд, полагает, что в нас есть и мужское, и женское начало. Альбертина не одна, есть множество Альбертин, которые не дают рассказчику обладать ею в полной мере. Следовательно, их любовная связь невозможна: всякий раз, когда ему кажется, будто он проник в ее тайну, она ускользает от него, особенно во сне. Девушка умрет, забрав свою тайну с собой, и рассказчик уже после ее кончины предпримет поразительное расследование, которое ни к чему не приведет. Тайна Альбертины так и останется тайной. Любила ли она женщин?

Или на самом деле любила мужчин? Читатель этого не узнает. Но самые прекрасные персонажи — как раз те, которых мы не разгадаем до конца, которые сохранят свою тайну. Вот почему Пруст так любил Пеллеаса и Мелизанду9. Он многократно цитирует фразу Голо: «Правды более не говорят». Вот что такое прустовская правда: она есть, но узнать ее нельзя.

В Пленнице Альбертина живет в парижской квартире рассказчика. Как-­то вечером она засыпает на его постели, а рассказчик внимательно наблюдает за нею…

Чудесно было вечерами болтать с Альбертиной, играть с ней, но слаще всего было смотреть на нее спящую. Пускай она щебетала или играла в карты с той естественностью, которую никакая актриса не сумела бы изобразить, но только во сне она достигала наивысшей естественности. Волосы, обрамляя ее розовое лицо, покоились рядом с ней на постели, и подчас какая-­ нибудь отдельная прямая прядка располагалась по тому же закону перспективы, что и хрупкие, бледные фантастические деревья на заднем плане вдохновленных Рафаэлем полотен Эльстира. Губы Альбертины были сомкнуты, зато с того места, откуда я на нее смотрел, казалось, что ее веки почти не соприкасаются, так что даже непонятно, спит ли она на самом деле. И всё-­таки эти опущенные веки сообщали ее лицу цельность, которой глаза не нарушали. Некоторые лица обретают непривычные красоту и величие просто-­напросто потому, что никуда не смотрят. Я испытующе смотрел на глаза Альбертины, распростертой у моих ног. Иногда по ней пробегал легкий необъяснимый трепет: так неожиданный порыв ветерка на мгновение колышет листву. Она касалась своих волос, но ей не удавалось сделать то,

9 Пеллеас и Мелизанда — опера Клода Дебюсси по одноименной пьесе Мориса Метерлинка. Голó — ее главный герой.