Лето с Прустом

Итак, в истоке романа лежат две стороны: Отёй, сторона матери, и Илье, сторона отца. Две стороны — и два общественных мира — есть и вокруг Комбре: сторона Германтов (аристократическое прошлое Франции, пробуждающее в герое мечты о писательстве) и сторона Мезеглиза (буржуазная жизнь, а еще место любовных встреч). Это почти контрастная география, ритмизующая пространство: с одной стороны — равнины провинции Бос с боярышником и сиренью, с пышными цветами в парке Сванна, с другой — зеленые пейзажи с реками, ручьями и с кувшинками Вивонны, что навевают мысли об идеале женской красоты.

В социологическом отношении Комбре представляет традиционную провинциальную Францию с ее церквями — местами не столько культа, сколько памяти. Например, колокольня Святого Илария с криптой времен Меровингов и витражами сродни шпалере, сотканной из потоков света, в которых танцуют пылинки былых веков.

Что же касается дома тети Леони, он состоит из двух частей, разделенных узкой унылой лестницей, о которой рассказчик вспоминает с ужасом. Первый этаж, пространство общения и радости, не в последнюю очередь благодаря кухне, где Франсуаза колдует над блюдами, соединяя нежные соусы с нежными чувствами, контрастирует со вторым этажом, местом одиночества. Подняться по лестнице к себе в спальню значит решиться на расставание с мамой, особенно когда тот самый колокольчик в саду возвещает о приходе гостя. Мальчику остается лишь подкараулить мать в коридоре, ведущем к лестнице, и упросить прийти к нему, чтобы пожелать доброй ночи.

Комбре олицетворяет пору детства с ее счастливыми моментами, тревогами и тайнами, чьи воображаемые отголоски разносятся по всему роману.

Том В сторону Сванна изобилует безоблачными воспоминаниями о чувственных радостях. Пруст разжигает аппетит читателя описаниями изысканных трапез. Когда приходит время

обедать, он предстает тонким гастрономом и отдает должное местной кухне — кухне своего детства.

…бывало и так (особенно когда в Комбре наступали теплые дни), что высокомерный полуденный час, слетев с башни Св. Илария и в знак особой чести на мгновенье наградив ее двенадцатью самыми драгоценными за-

витками своей звучной короны, уже давно отзвонил над нашим столом, над освященным хлебом, который тоже по-­соседски пришел к нам прямо из церкви, — а мы всё еще сидели над тарелками с «Тысячью и одной ночью», отяжелев от жары и, главное, от еды. Потому что к незыблемой основе, состоявшей из яиц, отбивных, картошки, варений, печений, о которых Франсуаза даже уже не предупреждала, она — смотря по тому, что подсказывали урожай в поле и огороде, улов, прихоти рынка, любезности соседей и ее собственное вдохновение, так что наше меню, подобно тем квадрифолиям, которыми в XIII веке украшали порталы соборов, отражало понемногу и смену времен года, и случаи из жизни, — добавляла то камбалу, потому что торговка ручалась за ее свежесть, то индюшку, потому что уж больно хороша была индюшка на рынке в Руссенвиль-­ле-­Пен, то испанские артишоки с говяжьими мозгами, потому что в таком виде она их еще нам не готовила, то жареную баранью ногу, потому что на свежем воздухе разыгрывается аппетит, а до семи вечера еще жить и жить, то шпинат, для разнообразия, то абрикосы, потому что абрикосы сейчас еще редкость, то смородину, потому что через две недели ее уже не станет, то малину, которую нарочно принес г н Сванн, то вишни, первые вишни, вызревшие в саду за два года, то творог со сливками, потому что когда-­то я его очень любил, то миндальное пирожное, потому что вчера она его заказала, то сдобный каравай, потому что пришла наша очередь нести хлеб в церковь. Когда со всем этим было покончено,

3. Бальбек

Единственное время, когда мы чему-­то учились, — это отрочество.

Под сенью дев, увенчанных цветами

Роман Пруста — это странствие длиною в жизнь. Мы наблюдаем за жизнью рассказчика, который минует возраст за возрастом в окружении множества персонажей. В книге Под сенью дев, увенчанных цветами он — подросток в Бальбеке. В этом курортном городке, куда он приезжает вместе с бабушкой, ему суждены встречи, которые навсегда изменят его жизнь. Именно здесь он знакомится с Робером де Сен-­Лу, художником Эльстиром, Шарлюсом, а главное — с Альбертиной Симоне. Итак, Бальбек — место откровений и ученичества. Место таинственное и светозарное, оно появится в Поисках дважды — как отражение двух пребываний Пруста в Кабуре, в 1907 и 1914 годах.

***

В детстве Пруст часто проводил каникулы на нормандском побережье: в Дьеппе, в Ульгате, в Кабуре, в Трувиле. В начале XX века, во времена «прекрасной эпохи», это были места отдыха высшего общества, где курортная жизнь чередовалась со светской. Никто не валялся на пляже, как сейчас, отдыхающие не просто с удовольствием плавали, но и помнили, что морские купания полезны для здоровья; в те годы на этих курортах лечили нервные болезни. Герой Поисков впервые отправляется в Бальбек в возрасте шестнадцати-­семнадцати лет как раз для того, чтобы пройти курс водолечения. Но главное, разумеется, то, что каникулы в Нормандии становятся поводом для его приобщения к любовной и артистической жизни.

Бальбек, как и Комбре, — место воображаемое. Подобно Венеции, это прежде всего место грез и мечтаний героя, особенно после рассказов Сванна об одной бальбекской церкви: «Один из любопытнейших образчиков нормандской готики,

4. Париж

Обществами, как и толпами, управляют инстинкт подражания и трусость.

Содом и Гоморра

Это критическое замечание рассказчик адресует высшему свету, в котором часто вращается и за которым учится наблюдать. Напомним, что Пруст, внимательный читатель сочинений социолога Габриеля Тарда, считал подражание главным принципом социальной жизни. Наш герой стал завсегдатаем салонов с тех пор, как поселился с родителями в особняке, принадлежащем герцогу и герцогине Германтским. Пруст всегда жил в Париже, поэтому знал его хорошо. Он родился в Отёе, умер на улице Амлен, жил на бульваре Мальзерб, на улице Курсель, затем на бульваре Осман, учился в лицее Кондорсе, посещал литературные ресторанчики на площади Мадлен: всё это места на северо-­западе Парижа, отмеченные изяществом и элегантностью эпохи.

***

Париж — основное место действия Поисков. Кварталу Сен-­ Жермен, расположенному на севере VI и VII округов, с его аристократическими особняками XVIII века, Пруст противопоставляет османовский Париж новой буржуазии: площадь Мадлен, равнину Монсо, Елисейские Поля. А еще — Булонский лес: там гуляют элегантные красавицы, туда часто летними вечерами ездят ужинать Вердюрены, и там же Сванн, влюбленный в ветреную Одетту, пытается с ними встретиться. Булонский лес в Поисках — не только место отдыха и общения, любимое светским обществом, но и средоточие чувственности и эротизма. Также Пруст упоминает Большие бульвары и их рестораны с кабинетами для интимных встреч: однажды вечером Сванн, разыскивающий Одетту по всему Парижу, встречает ее там, когда она выходит из ресторана «Мезон Доре» на углу Итальянского бульвара и улицы Артуа (ныне улица Лаффит).

Вердюрены живут на улице Монталиве в нескольких сотнях метров от площади Мадлен. Признанные арбитры хорошего вкуса, искушенные в светских забавах, они слушают в своем салоне Вагнера — в эпоху, когда во Франции его еще плохо знали и не ценили. В этом «авангардизме» проницательность смешивается со снобизмом и расчетом: культурный престиж служит инструментом формирования новых вкусов, которые в свою очередь повышают котировки Вердюренов на светской «бирже».

Жилище тоже свидетельствует о переменах в свете и обществе. Особняк принца Германтского с большим садом и фонтаном, как на картинах Юбера Робера, расположен на улице Варенн в VII округе, а дом герцога и герцогини находится в Монсо (VIII округ), модном квартале со времен Второй империи. После войны герцог переберется на авеню дю Буа (ныне авеню Фош) в XVI округ. География и история во власти буржуазного духа и веяний времени…

Герой прогуливается с Франсуазой по Елисейским Полям, от площади Согласия до авеню Мариньи. Здесь же он влюбляется в Жильберту, и здесь же у его бабушки в уборной случился апоплексический удар. Сад на Елисейских Полях с площадками для игр навевает воспоминания о первых несбывшихся влюбленностях, но и о смерти; в конечном счете это место накрепко сопряжено со страданием.

А еще Париж — это множество мест утех: дома свиданий, всякого рода сомнительные заведения, парк Бют-­Шомон, где втайне встречаются Андре и Альбертина, вокзал Сен-­Лазар с его огромным залом ожидания, служащим идеальными охотничьими угодьями барона де Шарлюса. Париж Поисков — не только общественное пространство, но и город удовольствий.

На протяжении всего романа Пруст не упускает случая отметить поверхностные и суетные черты представителей светского общества. Вот, к примеру, эпизод из Стороны Германтов, в котором герой, приглашенный к госпоже де Вильпаризи, становится свидетелем жестоких нравов высшего света.

—Скажите, милая тетя, — спросил герцог Германтский

уг жи де Вильпаризи, — кто этот господин весьма приятной наружности, уходивший, когда я пришел? Я, должно быть, с ним знаком, потому что он со мной раскланялся по-­ дружески, но я его не признал: вы же знаете, у меня нет памяти на имена, — добавил он с довольным видом.

—Господин Легранден.

—Ах вот оно что. У Орианы есть кузина, урожденная Гранден. Я их прекрасно знаю, это Грандены де л’Эпервье.

—Нет, — возразила г жа де Вильпаризи, — ничего общего. Эти просто Грандены, без Эпервье. Зато согласны на любую роль, лишь бы вам угодить. Сестру этого господина зовут госпожа де Камбремер.

—Да ладно вам, Базен, вы прекрасно знаете, кого тетя имеет в виду, — с негодованием воскликнула герцогиня, — он брат той травоядной толстухи, которую вы по каким-­то непостижимым соображениям прислали мне в гости на этих днях. Она просидела час, я думала, что сойду с ума. Но сперва, видя, как ко мне входит незнакомая особа, похожая на корову, я подумала, что это

унее не все дома.

—Послушайте, Ориана, она спросила у меня, когда вы принимаете, не мог же я вести себя как грубиян, и потом, вы преувеличиваете, не похожа она на корову, — добавил он плаксивым тоном, ухитряясь одновременно окинуть гостей смеющимся взглядом.

Он знал, что остроумие его жены необходимо подстегивать противоречиями, основанными на здравом смысле, например заметить, что женщину невозможно принять за корову; тогда герцогиня, расцвечивая новыми красками первоначальный образ, часто выдавала самые свои блистательные остроты. И герцог прикидывался наивным, чтобы незаметно поспособствовать успеху ее шутки: так в поезде человеку, показывающему карточные фокусы, пособляет тайный соучастник.