Лето с Прустом

II.

ПЕРСОНАЖИ

Жан-Ив Тадье

1. Портрет читателя

Закрывая прекрасный роман, даже грустный, мы чувствуем себя <…> счастливыми.

Власть романиста (из Новой смеси)

Лучшие высказывания о книгах принадлежат не только великим писателям, но и ненасытным читателям, например таким, как Пруст, который читал любимых авторов и подражал им. Лишь романист, по его мнению, способен «освободить нас» от самих себя, лишь он позволяет нам, пока длится роман, прожить разные жизни через воображаемые жизни персонажей. В Поисках таких жизней около пяти сотен.

***

Андре Моруа говорил, что Поиски обладают «простотой

ивеличественностью собора». Этого ощущения и добивался Пруст. Он не только написал великую книгу, но и произвел революцию в литературе. Он сам использовал образ собора

идаже написал другу, что поначалу собрался озаглавить части своей книги так: Портик, Витражи апсиды. То есть эта книга — не огромный импровизированный диалог, не исповедь, а прежде всего — как и все великие произведения искусства — конструкция. Читатель найдет в ней не только интригу с сюжетом, выдержанным от начала до конца, но и целый ансамбль, подлинное сооружение. В этом смысле роман поистине уникален, его уникальность заметна с первого взгляда.

Яоткрыл для себя Пруста в шестнадцатилетнем возрасте. Именно к нему я обратился, когда мне понадобилось выбирать тему для дипломной работы, а позднее для диссертации. Профессор Сорбонны Октав Надаль посоветовал мне встретиться с Андре Моруа, биографом Пруста, в ту пору единственным, кто мог бы мне сказать, стоит ли посвящать себя этой работе. Я отправился к нему, дрожа от волнения, вошел в величественное здание на бульваре Мориса Барреса, и там меня встретил

пожилой господин с мягким голосом. Мы поговорили, и он поддержал мой проект. Впоследствии в беседе в Жаном Поланом, руководившим в то время журналом La Nouvelle Revue française, я спросил: «Вы не находите, что о Прусте уже слишком много написано и сказано?», на что Полан, улыбаясь, ответил: «Он этого заслуживает, не правда ли?» Итак, я решился.

Многое меня увлекало и многое продолжает меня восхищать в этой книге, которую я не устаю перечитывать. Но особую страсть я питаю к ее персонажам. Слишком часто Поиски сводят к жизни рассказчика и к его голосу, порой странно резонирующему с жизнью и голосом самого автора. Но нельзя обманываться этим эхом, не стоит забывать, что в романе великое множество персонажей — женщин, мужчин, детей, стариков, слуг, аристократов, политических деятелей, военных… Здесь представлено всё общество, все общества. И есть еще один очень важный, абстрактный, ускользающий персонаж — время, некое божество, воплощенное в смертных. Поэтому было бы большой ошибкой полагать, будто Пруст написал что-­то вроде исповеди. Он хотел быть прежде всего романистом, то есть создать произведение, не имеющее отношения к реальности. На страницах Поисков нет его отражения, но есть изучение себя и других. Нет никакого реализма, но есть воссоздание себя в обличье рассказчика.

Влияние Бальзака и его Человеческой комедии очевидно, но тоже весьма относительно. Пруст, как и многие другие, полагал, что научиться можно, лишь подражая мастерам. Чтобы овладеть профессией, нужно усердно изучать труды великих, изучать их в своей личной, сокровенной школе. Так Пруст сперва учился мастерству у Бальзака, затем искусству фразы и стиля у Флобера, перенимал у Стендаля способность испытывать восторг перед пейзажем, учился у англичан, особенно у Джордж Элиот и Томаса Харди. Его великим учителем, бесспорно, остается Бальзак. Пруст знает все его книги, впрочем, иногда цитирует их в Поисках не без юмора. Однако Бальзак для него не образец. Пруст стремится к чему-­то совершенно другому.

Он дает это понять, когда передает отношение выдуманного героя своего романа, живописца Эльстира, к Шардену, которого тот считает своим мэтром: воссоздать то, что любишь, возможно лишь отказавшись от того, что любишь. Это своего рода диалектика: вначале ты поклонник Бальзака, бальзаковец, затем отрицатель Бальзака, антибальзаковец, и только потом становишься самим собой.

Последняя страница Обретенного времени — моя любимая. Она словно вобрала в себя всю книгу целиком, и она возвращает нас к самым первым словам Поисков, появившимся три тысячи страниц назад: «долгое время». Круг замкнулся, подтвердив, что Пруст — великий исследователь времени, которому более, чем кому бы то ни было, удалось приоткрыть нам смысл времени.

С глубокой усталостью чувствовал я, что не только прожил всё это время без единого перерыва, продумал его, распространил вокруг себя, так что оно стало моей жизнью, так что я сам в него превратился, — ведь кроме того мне каждую минуту приходилось за него цепляться,

иопираться на него, и удерживаться на его головокружительной вершине, так что я шевельнуться не мог, чтобы не потащить его за собой. День, когда я слышал, как где-­ то вдали и одновременно во мне звякает колокольчик у входа в наш сад в Комбре, остался вехой в том огромном пространстве, которым я владел, сам не понимая. Когда я видел, сколько лет клубится у меня под ногами

иодновременно во мне, у меня кружилась голова. Теперь я понял, почему, пока герцог Германтский сидел на стуле, я восхищался тем, как мало он постарел, хотя за плечами у него куда больше лет, чем у меня, но как только он встал и попытался выпрямиться, ноги у него подкосились, как у дряхлого архиепископа, кото-

рый, кажется, вот-­вот рассыплется в прах, так что останется только прочный наперсный крест; вокруг него

сгрудились юные весельчаки-­семинаристы, а он дрожит себе, как лист, на почти недостижимой вершине своих восьмидесяти трех лет, словно взобрался на живые ходули, которые всё растут, растут и вытягиваются чуть не выше колокольни, так что старцу передвигаться всё труднее, всё опаснее, пока он в конце концов внезапно не сорвется вниз. (Потому, наверно, лицо пожилого человека даже круглый невежда не спутает с лицом юноши, и нам всегда представляется, что оно подернуто дымкой серьезности.) Мне было страшно, что ходули у меня под ногами уже слишком высоки; казалось, скоро у меня уже не хватит сил удерживать всё это привязанное ко мне прошлое, которое уходит так далеко вниз, и до чего же больно было носить его в себе! Если бы мне хотя бы хватило времени дописать мою книгу, уж я бы отметил ее печатью этого Времени, ведь сегодня понятие о нем представилось мне с огромной силой, и пускай даже люди выйдут у меня похожими на чудовищ, я бы описал их так, чтобы они заняли в этом Времени куда более важное место, чем тот жалкий клочок, что отведен им в пространстве; нет, их место простиралось бы бесконечно во все стороны, потому что они одновременно, подобно гигантам, погруженным в годы, касаются многих прожитых ими эпох, между которыми втиснулось внезапно столько дней, — и эпохи эти так далеко отстоят одна от другой во Времени.

2. Мать

Нет, быть может, дней в нашем детстве, прожитых с такой полнотой, как те, когда мы словно бы и не жили, — это дни, проведенные с любимой книгой.

О чтении

Воспоминания о детском чтении для Пруста бесценны, и он тщательно воссоздает их в книге В сторону Сванна. Рассказчик вспоминает годы отрочества, когда он читал в саду тетушки Леони или в своей комнате в Комбре. К радостям чтения его приобщила мать, читая ему перед сном неизбежные романы Жорж Санд, бабушка покупала книги, с любовью их выбирая. Две эти женщины, дополняя друг друга в своем выборе, а порой и совпадая, в огромной степени предопределили призвание рассказчика — и самого Пруста.

***

Некоторые утверждали, что роман В поисках утраченного времени — огромное письмо, которое Пруст писал матери. В самом деле, в первом варианте всё начинается и заканчивается разговором писателя с матерью… Другие, напротив, убеждены, что смерть матери освободила Пруста и при ее жизни он никогда бы не смог написать свою книгу. Так или иначе, писатель создал роман и тем самым решил проблему, причем решил вдвойне: он придумал не одну героиню, а двух, очень разных,

исовершенно по-­разному сконструировал два образа, мамы

ибабушки рассказчика. Двойная фигура матери — одна из самых оригинальных находок романа.

Первые страницы Сванна посвящены главным образом матери. Одна из важнейших сцен книги такова: лежа в постели, рассказчик с тоской и отчаянием ждет, когда мать, занятая беседой с Шарлем Сванном, придет пожелать ему доброй ночи. Немыслимая, невероятно болезненная разлука — совпадение воображаемого и реального, причем романист воспроизводит

отношения с собственной матерью, Жанной Пруст. Недаром в знаменитом «опроснике Пруста» на вопрос о «самом большом несчастье» он отвечает: «Быть в разлуке с мамой».

Эта начальная сцена одновременно и очень радостная (мать в конце концов приходит обнять его и даже засыпает рядом), и вызывает у героя досаду: ведь отец и мать уступили его капризу. Приход матери не наполнил его счастьем, не принес облегчения, рассказчик видит в нем «отступничество», возлагая на родителей ответственность за все свои грядущие несчастья.

Если мать в романе скорее олицетворяет власть — именно она много сделает, чтобы разрушить любовь рассказчика

иЖильберты, но при этом будет настоятельно призывать его заботиться о своем здоровье, а потом, гораздо позднее, станет осуждать любовь героя к Альбертине, — то у бабушки другая роль: она олицетворяет нежность, понимание и снисходительность, порой даже чрезмерную, по отношению к любимому внуку. Она готова исполнять его капризы, она позволяет ему всё, помогает во всем, даже завязывает шнурки, когда он, по его словам, так устал, что не может наклониться. В их отношениях царит любовь, которая ничего не требует взамен, любовь прекрасная, почти евангельская.

От этой всепоглощающей любви, которая могла бы служить примером эдипова комплекса, рассказчик — а с ним

иПруст — не исцелится никогда, хотя впоследствии он будет страдать от нее даже спустя долгое время, после того как бабушка заболеет и умрет. В середине Содома и Гоморры, в одной сцене Перебоев сердца, рассказчик осознает благодаря феномену непроизвольной памяти, что он в самом деле потерял бабушку и ничто ее не вернет. И в тот самый момент, когда он понимает, что потерял бабушку навсегда, та является перед ним ожившим призраком. Это одна из самых прекрасных сцен романа.

Пруст всё-­таки отыскал место, где мать никогда не умрет, ведь он дарит ей бессмертье и через бабушку — которая

умирает, но остается бессмертной, и через образ матери, которая в романе не умирает. Она исчезает, словно растворяется в воздухе, но всё равно остается где-­то тут, за страницами книги. Так мы видим, как литература торжествует над судьбой. Если смерть — это судьба, то литература — место, где не умирают.

В Стороне Германтов рассказчик едет к своему другу Сен-­Лу в Донсьер. Вечером он разговаривает по телефону с бабушкой, которая советует ему не торопиться с возвращением и спокойно гостить у друга. Но внезапно рассказчик осознает благодаря чуду телефонной связи, какое огромное расстояние их разделяет… В этом прекрасном отрывке, который Пруст переписывал три раза — в письме матери, в Жане Сантёе и в Стороне Германтов, он запечатлел самую суть любви.

Как только бабушка сказала, чтобы я оставался в Донсьере, мне тут же страшно, безумно захотелось домой. Она предоставляла мне свободу, а я и вообразить не мог, что она когда-­нибудь на это согласится,

иот этой свободы внезапно мне стало так тяжело на душе, как будто я получил ее после бабушкиной смерти, как будто я-­то ее люблю по-­прежнему, а она навсегда меня покинула. Я кричал: «Бабушка, бабушка!»

ихотел ее поцеловать, но со мной был только голос, неосязаемый призрак, такой же, быть может, как тот, что явится мне после ее смерти. «Поговори со мной!» — но

вэтот момент я перестал слышать ее голос и остался совсем один. Бабушка меня больше не слышала, связь прервалась,­ мы были отрезаны друг от друга, недосягаемы друг для друга, я продолжал звать ее на ощупь

втемноте и чувствовал, что ее зов до меня тоже не долетает. Меня трясло от того самого ужаса, что давным-­ давно напал на меня в детстве, в тот день, когда я потерял бабушку в толпе; ужас не оттого, что я не мог ее найти, а оттого, что знал: она меня ищет и понимает, что

3. Шарль Сванн

Сколько возможных удовольствий мы вот так приносим в жертву собственному нетерпению, когда рвемся получить удовольствие немедленно!

В сторону Сванна

Вот лейтмотив жизни Шарля Сванна: часто кажется, будто радость его задела, дотронулась легким прикосновением, но достичь ее невозможно. Всегда присутствует некое беспокойство, которое всё испортит, всегда остается сомнение или подозрение, лишающее его счастья. Этот друг рассказчика, ревнивый любовник, любитель искусства и неудавшийся искусствовед по сей день остается самым известным персонажем Поисков.

Современники Пруста пытались понять, есть ли в романе «ключи». Но такое прочтение Пруст считал невероятно поверхностным, хотя сам порой стремился отыскать «ключи» у других: по его мнению, подобный подход мог испортить всё наслаждение, которое получаешь от искусства романа. Поэтому он отрицал, что у его персонажей имеются прообразы, хотя и признал к концу романа, что за Шарлем Сванном стоит реальный человек: Шарль Хаас. Сегодня почти забытый, Хаас — еврей, финансист — принадлежал к крупной буржуазии. Человек богатый и образованный, он был также генеральным инспектором художественного музея Парижского муниципалитета, писал статьи и книги, имел репутацию выдающегося коллекционера. Создавая Сванна, Пруст несколько «сузил» Хааса, лишил его некоторых существенных черт, прежде всего потому, что Сванн — неудавшийся искусствовед. Он пишет и никак не может закончить биографию Вермеера. То есть Пруст делает из Сванна персонажа, каким всегда опасался стать сам, автора, у которого не получается писать, которому не удается завершить свое произведение. То же самое и в любви. Сванн часто влюбляется, он одержал много любовных побед,