Избранное. 1915-1940 гг.

1916-1922

ПОЭЗА ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЫ

Не странны ли поэзовечера, Бессмертного искусства карнавалы,

Встране, где “завтра” хуже, чем “вчера”, Которой, может быть, не быть пора,

Встране, где за обвалами – обвалы?

Но не странней ли этих вечеров Идущие на них? Да кто вы? – дурни, В разгар чумы кричащие: “Пиров!”, Или и впрямь фанатики даров Поэзии, богини всех лазурней!..

Поэт – всегда поэт. Но вы-то! Вы! Случайные иль чающие? Кто вы? Я только что вернулся из Москвы, Где мне рукоплескали люди-львы,

Кто за искусство жизнь отдать готовы!

Какой шампанский, искристый экстаз! О, сколько в лицах вдохновенной дрожи! Вы, тысячи воспламененных глаз,– Благоговейных, скорбных, – верю в вас: Глаза крылатой русской молодежи!

131

“Миррэлия”

Я верю в вас, а значит– и в страну. Да, верю я, наперекор стихии, Что вал растет, вздымающий волну, Которая всё-всё сольет в одну,

А потому – я верю в жизнь России!..

1917, ноябрь Петроград

132

"Соловей"

ИНТРОДУКЦИЯ

Я– соловей: я без тенденций И без особой глубины...

Но будь то старцы иль младенцы, – Поймут меня, певца весны.

Я– соловей, я – сероптичка,

Но песня радужна моя. Есть у меня одна привычка:

Влечь всех в нездешние края.

Я– соловей! на что мне критик Со всей небожностью своей? – Ищи, свинья, услад в корыте, А не в рулладах из ветвей!

Я– соловей, и, кроме песен, Нет пользы от меня иной.

Ятак бессмысленно чудесен,

Что Смысл склонился предо мной!

Toila. III

134

1918-1923

ЭСТ-ТОЙЛА

За двести верст от Петрограда, От станции в семи верстах, Тебе душа поэта рада, Селенье в ёловых лесах!

Там блекнут северные зори, Чьи тоны близки к жемчугам, И ласково подходит море К головокружным берегам.

Как обольстительное пойло, – Колдуйный нектар' морефей, – Влечет к себе меня Эст-Тойла Волнами моря и ветвей.

Привет вам, шпроты и лососи, И ракушки,' и голоса, Звучащие мне на откосе, – Вы, милые мои леса!

Давно я местность эту знаю,

Ее я вижу часто в снах...

О, сердце! к солнцу! к морю! к маю! К Эст-Тойле в ёловых лесах!

Toila. I,7

135

"Соловей"

ЦАРИЦА РУССКОГО СТИХА

Поэма Лохвицкой "У моря", Где обрисован Петергоф, Мне грёзы красочно узоря, Волшбит меня ажуром строф.

ИМиррой Балтика воспета, Царицей русского стиха, Признавшей тьму во имя света

Идобродетель для греха!..

Бывала ли она в Иеве? Ходила ль в сосны на обрыв? И пел ли ей, как королеве, О светлом Эрике залив?

Он славил ли ее, как Ингрид? Как королеву королев?

С тех пор, как склеп для Мирры вырыт,

Он заскорбел ли, поседев?

136

1918-1923

Не знаю я. Никто не знает. То тайна Мирры и волны. Но взор увидеть ожидает Ее в сиянии луны.

Она мертва? Она воскреснет! Она не может не ожить!

Она споет такие песни, Что перестанет мир тужить!

Петроград. I

137

"Соловей"

ДВА ОСТРОВА

За постом Мартсом, в острых соснах, Над морем высится обрыв Для грезящих и безвопросных

В житейской прозе, – тех, кто жив!

Оттуда (там меня не троньте: Мне ваши дрязги не нужны!) Два острова на горизонте В погоду ясную видны.

Пою обрыв, который вогнут По направленью к ним дугой. Один из них зовется Гогланд, И Белым – маленький, другой.

Их контуры маняще-четки, Влекущи обликом своим. Лелею мысль: в моторной лодке Когда-нибудь поехать к ним.

Готовь судно, Василий Крохов, Ты, обэстоненный рыбак!

А чтобы не было плыть плохо, Возьмем и водку, и табак!

Петроград. I

138

1918-1923

НАРВА

Ягрежу Нарвой, милой Нарвой,

Ягрежу крепостью ее,

Ягрежу Нарвой, – тихой, старой, – В ней что-то яркое свое.

О, город древний! город шведский! Трудолюбивый и простой!

Пленён твоей улыбкой детской И бородой твоей седой.

Твой облик дряхлого эстонца Душе поэта странно-мил.

И твоего, о Нарва, солнца Никто на свете не затмил!

Твоя стремглавная Нарова Галопом скачет в Гунгербург. Косится на тебя сурово

Завидующий Петербург.

139

"Соловей"

Как не воспеть твою мне честность

Играждан дружную семью,

Иславную твою известность, И... проституцию твою?

Она, как белая голубка, Легка, бездумна и чиста!

О, добрый взгляд! О, лисья шубка! О, некрасивых красота!

Петроград. I

140