Идентичность в философской, социальной и культурной антропологии. Учебное пособие

РАЗДЕЛ IV ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ: УНИВЕРСАЛЬНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ И РОССИЙСКАЯ СПЕЦИФИКА

Идея глобального мира, «мира без границ» важной категорией мышления и социального взаимодействия сделала именно феномен границы. Проницаемость и пластичность территориальных и государственных границ в полной мере компенсируется нарастающей плотностью культурных границ, которые к тому же все больше смещаются в ментальное и экзистенциальное пространство. В этой связи особое значение приобретает фактор идентичности.

Именно идентичность оказывается в современных условиях наиболее адекватным объяснительным принципом как актуальных культурных процессов, так и принципов межкультурного взаимодействия. В мире, который бесконечно мигрирует, в ситуации тотальных социальных деконструкций потребность человека в идентичности, укорененности и принадлежности становится одной из наиболее важных.

Между тем общемировым трендом современности объявлен кризис идентичности. Основной его приметой называют ослабление и даже утрату связи индивида с собственной культурой и этнонацио-

нальным образованием и формирование «глобального человека», для которого тезис Филиппа Бока «культура… — ​это то, из-за чего ты становишься чужаком, когда покидаешь свой дом» 1, утрачивает прежний смысл и объективность.

1 Ионин Л. Г. Социология культуры. М., 1996. C. 17.

211

Причины кризиса — это​ отдельная проблема, требующая специального изучения, но на одной из них остановиться необходимо. Эта причина заключается в заметном ограничении влияния наций в современном мире. По мнению ряда современных аналитиков, национальные государства становятся все менее адекватными глобальному мировому порядку 1, утрачивают статус как «главных действующих лиц глобальных событий» 2, так и «единиц выживания» (Н. Элиас), уступая эти функции военно-политическим блокам, экономическим союзам, сетевым организациям и т. д.

Кризис национальной идентичности — общемировой​ тренд современности. Однако в России эта тенденция проявилась с особой остротой, что обусловлено особенностями культурно-исторического и социально-политического развития страны.

Прежде всего нужно вспомнить, что в Российской империи процессы формирования нации-государства не получили достаточного развития и были замещены развитием имперской по своей сути политической структуры. К тому же формирование как общенациональной российской культуры, так и соответствующей формы идентичности, в России произошло достаточно поздно, и вплоть до конца имперского периода она не имела сколько-нибудь важного значения, носила, скорее, «факультативный» характер по сравнению с иными основаниями и формами социальной солидарности, прежде всего, конфессиональной­.

Как уже отмечалось, с момента крещения Руси и почти тысячелетие в основе русской культуры полагалась ценностно-символическая система, основанная на православных идеалах, определяющих цен- ностно-смысловые границы культуры. Высочайшая степень конвенциональности и универсальности этих смыслов, на протяжении столетий остававшихся незыблемым основанием социальной солидарности, проявилась в том, что самоидентификаты «русский» и «православный» долгое время выступали как смысловые эквиваленты.

В октябре 1917 года ценностно-смысловая система, основанная на Божественном авторитете, на Божественном откровении, была раз-

1Нарочницкая Е. А. Национальный фактор в эпоху глобализации // Процессы глобализации: экономические, социальные и культурные аспекты. М., 2000. C. 132.

2Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Полис. 1994. № 1. С. 34.

212

рушена. До основания. Причем вместе с храмами. От русской культуры оказался отторгнутым целый пласт, чрезвычайно важный для национального самосознания. Власть большевиков в октябре 1917 года принесла с собой принципиально иные приоритеты, основанные на авторитете коммунистической идеологии. Но и советский период отечественной истории тоже не способствовал формированию собственно российской идентичности, поскольку у народов Советского Союза (в том числе русского) на протяжении десятилетий доминировало осознание принадлежности к многонациональной общности «советский народ». Конвенциональность новых идеалов, идентичность человека новой эпохи и принципиально иной культурной общности проявились в закреплении в массовом сознании соответствующего самоидентификата — ​«советский», в то время как самоидентификаты «русский» и «россиянин» были практически не востребованы.

Это обстоятельство вносит особый драматизм в российский сценарий кризиса советской идентичности, проявившегося на фоне не просто ослабления авторитета национального государства, а краха такой супердержавы, каким был Советский Союз.

После распада СССР обнаружилось, что национальная идентичность в России фактически так и не сложилась. Убедительным подтверждением этого стал «этнический Ренессанс» не только республик, на протяжении десятилетий входивших в состав советской супердержавы, но и народов, населяющих Россию.

Анализируя причины данного феномена, Р. Г. Абдулатипов написал: «в условиях демократизации общественной жизни этнонациональная энергия народов оказалась раскрепощенной…, на поверхность стали “выползать” старые обиды и новые недовольства. Мощной лавиной “взорванная” этничность обрушилась на общество, на людей, на государство…, этничность (а значит, народы и культуры) так и не нашла себе достойное место в социально-политической, многонациональной общности; …человек устремился в свою этническую “пещеру” не от хорошей жизни, а чтобы спастись от “предавших” его полити- ко-социальных общностей и институтов» 1.

1 Абдулатипов Р. Г. Этнонациональная политика в Российской Федерации (концепции, практика, реализации, перспективы). М., 2007. С. 79.

213

Формирование идентичности новой постсоветской России было адекватным социальным и экономическим вызовам постсоветской эпохи, также не способствующим укреплению национального единства. «Парад суверенитетов», расслоение общества по экономическому признаку, формирование на рыхлом этнокультурном фоне «культуры бедных» и «культуры богатых», межпоколенческий мировоззренческий и ценностный разрыв, эфемерные принципы свободы и демократии — все​ эти процессы стимулировали дифференциацию общества

ифрагментацию идентичности россиян.

Вусловиях отсутствия национального проекта, концепции цивилизационного и социально-экономического развития государства, но при наличии гласности и свободы слова эти новые для России идеалы обрели формы культурного плюрализма и нравственного релятивизма, указывающих на глубокий мировоззренческий кризис в обществе, на отсутствие единого культурно-символического кода, а, соответственно, и на отсутствие культурных оснований социальной консолидации и идентичности.

Таким образом, культурный плюрализм, который, как принято считать, является стимулом для развития либеральной государственности и толерантности в странах Европы, в России стал дополнительным фактором реакции распада в обществе а, соответственно, и кризиса идентичности.

При этом важно понимать, что стоит за понятием кризиса российской идентичности. Отнюдь не ее деградация или тотальное разрушение. Скорее, следует говорить о сложных структурных трансформациях данного феномена, суть которых — ​в изменении доминирующих оснований социальной консолидации и идентификации, результатом которых становится усложнение контуров и расширение границ идентичности личности.

Поиски новых оснований идентичности оформились в российском обществе в две доминирующие тенденции, по своей сути совпадающие с общемировыми. С одной стороны, в сторону расширения ее границ и фор-

мирования нового наднационального (цивилизационного) уровня в ее структуре, а с другой — ​в сторону локализации границ и актуализации локальных, партикулярных оснований идентичности.

214

На российской же почве данные тенденции развиваются, по существу, в русле традиционного для отечественной культуры и самосознания противоречия между желанием утвердиться как органичной части западной (точнее, западноевропейской) цивилизации, с одной стороны, и стремлением обосновать преимущество и самобытность российского пути и российской культуры — ​с другой.

Данное противоречие в целом, как принято считать, отражало своеобразие исторического пути России. В отечественной литературе —​ философской, исторической, художественной — ​давно показано, что русская жизнь полярна, тяготеет к противоположностям, полюсным состояниям и крайностям. Н. А. Бердяев был не одинок, объясняя это тем, что «в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток​ и Запад. Россия… соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» 1.

Как известно, проблема концептуализации исторического развития и самосознания России на уровне философской рефлексии оформилась в 40-е годы XIX века как «русская идея» и составляла суть спора славянофильства и западничества.

Всякий раз в периоды социальных трансформаций в России эта тема выходит на новые уровни осмысления, обретая новые интерпретации. По мысли И. В. Кондакова, «полемика славянофилов и западников в России способствовала формированию наиболее общей, универсальной «матрицы», по которой (или по аналогии с которой) в дальнейшем строилась конфронтация глобализма и антиглобализма, отстаивавших, соответственно, идеи культурно-цивилизационного универсализма в мировом масштабе и культурно-цивилизационной автономии и самобытности (также в мировом масштабе)» 2.

Мы полагаем, что 2000-е годы ознаменовались новым этапом рефлексии на эту традиционную для России тему, что стало реакцией на развитие двух разнонаправленных векторов самоопределения России и россиян, двух наиболее выраженных тенденций трансформации российской идентичности, которые, используя лексику И. В. Кондакова, можно обозначить как «глобализм» (тенденция к обретению новой

1Бердяев Н. А. Русская идея. С. 44.

2Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы) // Современные трансформации российской культуры. М.: Наука, 2005. С. 114.

215

культурно-цивилизационной идентичности и адекватных форм репрезентации России и российской культуры в глобальном пространстве) и «антиглобализм».

С одной стороны, это тенденция к обре-

тению новой культурно-цивилизационной идентичности и адекватных форм репрезентации России и российской культуры в гло-бальном пространстве.

Анализируя первую тенденцию, важно учитывать, что опыт вхождения России в глобальное пространство уникален, отличен от вхождения большинства западных стран. Для нашей страны этот процесс не был поступательным и органичным: после окончания «холодной войны» и падения «железного занавеса» Россия, переставшая быть единым мощным государством, в ее новом государственном статусе оказалась «вброшенной» в глобализирующееся мировое пространство, где ей только еще предстояло осознать свой новый статус и обрести новую цивилизационную идентичность.

Тема цивилизационной идентичности России, которая веками формировалась на границе культурных миров Запада и Востока, а потому содержит в своих глубинных слоях латентный цивилизационный конфликт, на протяжении, по меньшей мере, двух последних столетий занимала центральное место в отечественном социально-гуманитар- ном дискурсе. Тем не менее, став почти хрестоматийной, в своем решении эта проблема до сих пор не приведена к «общему знаменателю» даже в рамках евразийских концепций. Да и сама по себе тема вечного, трудного и по-прежнему незавершенного диалога Запада и Востока настолько освоена всем комплексом социально-гуманитарных наук, что плодотворность каждой новой попытки ее актуализации рискует быть поставленной под сомнение.

Казалось бы, глобализация ставит точку в споре двух равновеликих цивилизаций — Запада​ и Востока, а известная максима Р. Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток и с мест они не сойдут» давно исчерпала ресурс объективности и безусловности. Никогда прежде западные и восточные культуры не преодолевали с такой легкостью собственных границ и не прорастали так уверенно на противополож-

216

ном цивилизационном полюсе. И даже могло показаться, что настало время цитировать другие, заключительные строки баллады Киплинга: «но нет Востока и Запада нет».

Но в том-то и дело, что культура оказалась самым непредсказуемым и плохо управляемым игроком в сценарии глобального проекта: чем прозрачнее становились территориальные и государственные границы, тем больше повышалась плотность культурно-цивилиза- ционных границ, тем настойчивее культура смещалась в ментальное пространство и все более решительно выстраивалась вокруг идентичностей. С. Хантингтон не ошибся: линии наиболее глубоких разломов

всовременном мире пролегли по культурным границам государств и цивилизаций, а глубина «разломов» сегодня определяется не столько разницей в уровнях экономического или техногенного развития, сколько возможностью примирения мировоззренческих установок, религиозных и нравственных традиций, исторически сложившихся образов жизни взаимодействующих сторон 1.

Иными словами, характер межкультурного и межцивилизационного взаимодействия определяется степенью совпадения или конфликтности ценностно-смыслового фонда и образов идентичности взаимодействующих культур — ​всего того, что в условиях глобальной экономики и техноцентрического тренда современности еще может служить маркером самобытности, основанием самоопределения и самоуважения народов и культур.

Как отмечает М. Кастельс, в ситуации эфемерности культурных проявлений «идентичность становится главным, а иногда и единственным источником смыслов. Люди все чаще организуют свои смыслы не вокруг того, что они делают, но на основе того, кем они являются, или своих представлений о том, кем они являются» 2.

Именно идентичность становится объяснительным принципом нового этапа противостояния Запада и Востока, как будто бы и сошедших со своих мест, но продолжающих демонстративно манифестировать собственный цивилизационный выбор, причем далеко не всегда

вдружественной форме.

1Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003.

2Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.: ГУ ВШЭ, 2000. С. 608.

217

Дискурс глобализма настойчиво артикулируется в терминах войны, столкновений, экстремизмов, разломов и границ. С. Хантингтон фиксирует «столкновение цивилизаций», Т. Али — «столкновение​ фундаментализмов», Э. Тоффлер предсказывает возвращение в мировую политику «глобальных воителей», имея в виду прежде всего религиозные сообщества и возрастающую власть ислама и католицизма. У А. Маалуфа, французского писателя ливанского происхождения, конечно, были основания заявить о том, что многие преступления в современном мире совершаются от имени или во имя идентичности.

Эту мысль разделяют и другие современные исследователи, утверждая, что именно покушение на сакральные чувства причастности человека той или иной культурной традиции лежит в основе фундаменталистских акций, широким распространением которых отмечено последнее десятилетие. И только по этой причине «они квалифицируются как движения борцов за культурные ценности традиционализма, на которые покушается социальный и технологический прогресс, представляемый ныне западной цивилизацией» 1.

Данные векторы социокультурной динамики свидетельствуют о том, что процесс столкновения культур и цивилизаций, в достаточной мере осмысленный в рамках современного социогуманитарного дискурса, постепенно «сублимирует» в пространство оппозиции культуры и цивилизации, «сопротивления традиционных культур

инародов тотальному наступлению на них «цивилизации без святых

игероев»» 2, особой модальностью которой оказывается дихотомия «традиция»— «модернизация».

Общества с «пограничным типом» культур, к числу которых относится Россия, в данной ситуации оказываются в особенно трудном положении. Как отмечают современные исследователи, пограничные культуры, с одной стороны, чрезвычайно восприимчивые к внешним влияниям, а с другой — ​ревностно оберегают свою самобытность.

1Флиер А. Я. Будущее возврату не подлежит // Третий Российский культурологический конгресс с международным участием «Креативность в пространстве традиции и инновации»: тезисы докладов и сообщений. СПб.: ЭЙДОС, 2010. С. 539.

2кутырёв в. а. Столкновение культур с цивилизацией как причина и почва международного терроризма // Век глобализации. 2009. № 2. С. 92–93.

218

С этой особенностью связано «столь характерное для них постоянное колебание между двумя полярными тенденциями: охранительной

икосмополитической, «всемирной отзывчивостью» и «сохранением традиций», сочетание которых и является не только естественным, но

иединственно возможным для подобного типа культур динамичным фактором их развития» 1. Эта же особенность сообщает пограничным культурам интенцию к предельному (глобальному) синтезу «несоединимых крайностей» 2.

Однако не менее выражено и другое свойство пограничных культур, которое характеризуется «предельной поляризацией целого, т. е. драматическим расколом, непримиримой конфронтацией и борьбой смысловых полюсов» 3. Таким образом, позволим себе предположить, что многообразие и конфигуративность культурных сценариев и ци-

вилизационных столкновений в XXI веке зачастую «стягивается» к глубинному противоречию традиционности и модернизации, пронизывающему в той или иной степени все цивилизации, но наиболее адекватному цивилизационной оппозиции Запад — ​Восток.

Крайние формы противостояния традиционности и модернизации проявились в феномене современного терроризма. Это «вершина айсберга сопротивления утилитарному социоэкономическому образу жизни, которую ведет технологизированная часть человечества, другой его огромной части, продолжающей культивировать духовные формы существования и ценностные способы регулирования социальных отношений» 4.

Данную позицию разделяет и российский культуролог А. Я. Флиер, который характеризует 11 сентября 2001 г. и многие другие террористические акты как события, абсолютно «культурные» по своим причинам, как акты борьбы «за сакральную неприкосновенность традиционной культуры». Конец ХХ и первое десятилетие XXI века стали, по выражению ученого, «эпохой восстания традиционалистов»,

1Багно В. Е. Пограничное сознание, пограничные культуры // Полярность

вкультуре. Канун: альманах. СПб., 1996. Вып. 2. С. 420.

2Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы). С. 102.

3Там же.

4кутырёв в.А. Столкновение культур с цивилизацией как причина и почва международного терроризма. С. 96.

219

возникшей как реакция на вторжение индустриальной культуры «на территорию традиционных культур к востоку от Европы» 1.

Таким образом, взаимоотношения и «зеркальная» рефлексия традиционности и модернизации в современной культурной ситуации содержат в себе потенциальный конфликт, который разворачивается преимущественно на оси «Восток — ​Запад», поскольку именно эти цивилизации стали в современной культуре символами в первом случае традиционности с ее силой обычая, а во втором — превосходства​ «логоса» и последовательного рационалистического преодоления традиции. Поэтому именно в плоскости Запад — Восток​ обнаруживают себя самые глубокие разломы современного многополярного мира. Более того, теперь данное противостояние не ограничивается больше сопротивлением ценностям западной цивилизации со стороны некоторой части исламского Востока. Не менее жестким оно неожиданно оказалось в Украине, о чем свидетельствует гражданская война, развернувшаяся там на глазах всего мира и расколовшая страну на Запад и Восток.

Этот вывод фиксирует один из наиболее тревожных рисков для России, цивилизационная идентичность которой исторически формировалась на границах культурных миров Востока и Запада, а рефлексия на эту тему всегда содержала в себе неразрешимую проблему. Если Петр Чаадаев утверждал: «Мы не принадлежим ни к Востоку, ни к Западу, и у нас нет традиций ни того, ни другого» 2, то Н. А. Бердяев, напротив, говорил о неразрывности и одновременно неизбывном конфликте восточного и западного начал в русской душе. Была и третья точка зрения, согласно которой Россия оказывается то ли отдельным «третьим культурным материком между Европой и Азией» (Г. П. Федотов), то ли границей, за которой соединение западных и восточных традиций оборачивается столкновением двух совсем не дружественных сил. А. Блок писал:

Мы, как послушные холопы, Держали щит меж двух враждебных рас — Монголов и Европы!

1Флиер А. Я. Культурология 20–11. С. 89.

2Чаадаев П. Я. Статьи и письма. М., 1989. С. 43.

220