Идентичность в философской, социальной и культурной антропологии. Учебное пособие

С течением времени названия «Росия», «Россия» распространяются все шире, все чаще встречаются в различных источниках и, наконец, становятся официальным названием страны. Так, уже во времена царствования Ивана III (1462–1505 гг.) появляются монеты с вычеканенной на них надписью: «Господарь всея Росии». А с середины XVI века, времен Ивана Грозного (1533–1584 гг.), термин «Росия» («Росийское царство») принимает официальный характер, им стали обозначать земли Московского государства. (Более позднее написание названия страны — ​«Россия», «Российская империя» — ​появилось в XVII веке, точнее, в период царствования Петра I.) 1

Не менее интересные метаморфозы происходили с термином «Великая Русь». Первоначально с его помощью обозначалась вся русская земля, однако с переходом статуса общерусского великого княжения к роду князей Владимирских прилагательное «Великий» стало все чаще привязываться исключительно к северо-восточным областям Древней Руси. Это не имеет отношения к происхождению названий Великий Новгород и Ростов Великий, у которых был собственный специфический генезис. Однако таким образом закрепляется название «Великая Русь» или «Великороссия».

Параллельно с Великой Русью различные области страны именовались Малой Русью, Белой Русью, Черной Русью, Червоной Русью. Малая Русь одновременно называлась Украиной, а жители ее западных частей до сих пор употребляют самоназвания «русьский», «русины», «русняк», «рутены», напоминающие о «древнерусском» генезисе украинцев.

По поводу происхождения этих топонимов и этнонимов до сих пор выдвигаются самые различные гипотезы 2, однако для нас существенно то, что разнообразие местных территориальных и этнических самоназваний дополнительно подтверждает тезис о том, что этнокультурное единство Киевской Руси было относительным.

1См.: Мавродин В. В. Происхождение названий «Русь», «русский», «Россия». С. 27.

2См., например: Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М., 2001. С. 47; Мавродин В. В. Происхождение названий «Русь», «русский», «Россия». С. 26–31; Флоря Б. Н. К вопросу о зарождении восточнославянских народностей // Этническое самосознание славян

вXV столетии. М., 1995 и др.

181

Мы уделили такое пристальное внимание трансформациям этнонима в силу нескольких причин. Прежде всего, как уже отмечалось выше, этноним (вне зависимости от своего происхождения) означает факт наличия автономной этнической общности. В мире нет народа, который бы никак не назывался. Этноним — ​это тот исходный момент, который позволяет утверждать, что представители этнической общности, объединившиеся под определенным самоназванием, обладают в той или иной степени развитым самосознанием.

В то же время в многочисленных трансформациях этнонима со всей очевидностью зафиксированы два взаимосвязанных процесса: формирование этнокультурного и политического (государственного) типов идентичности российского населения, что к XV–XVI векам проявилось в смысловых нюансах прилагательных «русский» и «российский».

Существует мнение, согласно которому территориальный, ланд- шафтно-климатический фактор играет важную роль в процессе формирования и развития этнокультурной идентичности. В частности, Л. Н. Гумилев, как известно, абсолютизировал этот фактор в процессе этногенеза 1.

С другой стороны, мы отметили выше, как своеобразно преломлялось в этническом сознании древних греков и китайцев представление о территориально-ландшафтном факторе как об идентификационном основании 2.

В нашем распоряжении нет материалов, фиксирующих аналогичные самооценки русских, кроме разве что гораздо более поздних и достаточно обобщенных наблюдений В. О. Ключевского и Н. А. Бердяева. Последний, в частности, отмечал: «Есть соответствие между необъятностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине» 3.

1Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. СПб., 2001. 639 с.

2См.: Крюков М. В. Эволюция этнического самосознания и проблема этногенеза. С. 53–55.

3Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века

иначала ХХ века // Русская идея. М., 1992. С. 44.

182

Возможно, это связано с тем, что ландшафтно-климатическое разнообразие и территориальная протяженность российского пространства затрудняли формирование унифицированного психофизиологического типа, наиболее адекватно отражающего специфику российского пространства, и на определенном этапе в большей степени стимулировали не объединение различных частей русского народа, а их этнокультурную дифференциацию.

Достаточно вспомнить о том, как происходил процесс формирования Российского государства, проследить, сколько раз менялись границы территории, объединенной одним и тем же названием «Россия», «Русь», «Россия», то в сторону ее расширения, то в сторону локализации, и мы получим основания утверждать, что представление о территориальной общности на ранних этапах российской истории было очень «подвижным» и в достаточной степени противоречивым фактором формирования общероссийской этнокультурной идентичности, способствующим не столько ее развитию, сколько стагнации.

К тому же Россия с момента своего рождения как государственное образование отличалась этническим, а соответственно и культурным многообразием. Уже в IX веке Древнюю Русь населяли более 20 различных народов, в том числе и неславянских: угро-финны, балты, тюрки, иранцы 1.

Однако и в среде славянских народов не было абсолютного культурного единства, о чем убедительно свидетельствует, к примеру, мозаичность языческой мифологии восточных славян, которая, как отмечает И. В. Кондаков, помимо того, что «была крайне несистематизированной, расплывчатой, неустойчивой»; а «языческие сюжеты… еще окончательно не сложились в какую-либо каноническую версию, рассыпаясь по бесчисленным вариантам общеславянского мифа», отличалась к тому же выраженной региональной вариативностью и, что особенно важно, «существовала не столько в вербализованном виде, т. е. в форме сказаний, эпических песен, космогонических повествований, словесного искусства и предфилософии, сколько жила, практически — в​ обрядах и ритуалах, в образе жизни, в первобытной магии,

1См., например: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

С.20.

183

в действиях и поступках людей, в природном календаре» 1, обуславливая, соответственно, и всю совокупность региональной культурной специфики той или иной части древнерусского народа.

Таким образом, наши наблюдения за процессом эволюции этнокультурной идентичности русского народа на ранних этапах его истории отчасти согласуются с бытующей в среде современных отечественных историков точкой зрения, согласно которой термины «Древнерусское государство» и «древнерусская народность» можно отнести

кразряду политических мифологем 2. Поэтому говорить о наличии развитой формы общей древнерусской этничности и подобной же общей древнерусской идентичности следует очень осторожно, как о процессе, остановленном в сравнительно ранней стадии 3.

Интересно, что этнокультурные различия продолжали сохранять свою устойчивость и отражались в самосознании народа уже после принятия Русью христианства, хотя с этого момента именно конфессиональная принадлежность стала играть определяющую роль в формировании общерусского национального самосознания, что привело

кзначительному сдвигу в структуре российской этнокультурной идентичности.

Сложилось устойчивое мнение, что общность, которую обрела Киевская Русь, явилась результатом последовательных обращений народов, ее населяющих, в христианство: «на север от Киева и от княжеских дворов в каждом городе — ​вширь, с охватом все новых слоев населения» 4.

Более того, факт рождения самосознания Руси как единого целого при всей ее пространственной широте и культурном многообразии,

1Кондаков И. В. Культура России. Ч. 1: Русская культура: Краткий очерк истории и теории. М., 2000. С. 78.

2Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). С. 164–170. По мнению автора данная мифологема возникла как результат идеологической полемики М. В. Ломоносова с Г. Ф. Миллером.

3Впрочем, все это вовсе не являлось сугубо русской спецификой; а в той же мере было свойственно и большинству европейских народов: например, французам, которые еще до XVII в. выраженно делились на провансальцев, гасконцев, бретонцев и т. п.; немцам, которые еще в XIX в. чувствовали себя пруссаками, саксонцами, баварцами и пр.

4Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 42

184

«превращение всех этих лапотных звероловов, хлеборобов и бродящих колонистов, наемных воинов, пленников и рабов, всех этих Иванов Непомнящих в единоверных крещеных братьев по вере, отделенных от прочих чужаков и «поганых» именно своей крещеностью, как бы избранностью под единым государственным именем Руси» 1, иногда воспринимается и интерпретируется буквально: как «дар церковной мысли новорожденному народу» 2.

В качестве самоидентификата народ присваивает самоназвание «крестьяне», то есть «христиане», в отличие «от всякой лесной инородческий “чуди”, заполнявшей дебри русской равнины» 3. И на протяжении многих последующих веков понятия «русский» и «православный» как символы этнокультурной идентичности будут употребляться народом в качестве смысловых эквивалентов.

Несмотря на то, что христианство не в одночасье было воспринято населением и в недрах народной жизни долгое время сохранялось двоеверие, именно конфессиональный признак на определенном этапе явился доминирующим стимулом социальной консолидации и основанием этнокультурной идентичности русского народа. «Судя по летописным и иным литературным сочинениям той эпохи («Новгородская первая летопись», «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, «Памяти и похвалы Владимиру Иакова Мниха» и др.), важные принципиальные сдвиги в общественном сознании пришлись в основном на XI–XII вв. Именно в этих и иных современных им сочинениях понятие «Русская земля» получило выраженный этнический (чаще этноконфессиональный) смысл. Ранее оно употреблялось преимущественно как название государства, наряду с Киевским княжеством» 4.

Религия явилась мощным культурным фактором, объединившим Русь. Как отмечает Дж. Биллингтон, «только формы вероисповедания

ибогослужения были едиными в этой неоформившейся цивилизации.

1Карташев А. В. Крещение Руси святым князем Владимиром и его наци- онально-культурное значение // Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси. М., 1991. С. 33–34.

2Там же.

3Там же.

4Рогов А. И., Флоря Б. Н. Формирование самосознания древнерусской народности. С. 110–111.

185

Слабые экономические связи и политические союзы начали разрушаться из-за междоусобиц конца XII в., взятия Константинополя латинянами

в1204 г. и последующего почти одновременного нападения на восточных славян монголов с востока и тевтонских кнехтов с запада» 1.

Осознание народом своего конфессионального единства априори должно было нивелировать прочие культурные различия и ослабить традиционные родственные основания социальной консолидации.

Лорд Актон 2 в свое время остроумно заметил: «Христианство приветствует смешение рас и племен, тогда как язычество связывает себя

сприсущими им различиями, ибо истина универсальна, а заблуждения специфичны и многолики» 3.

С.С. Аверинцев акцентировал еще один принципиальный признак всякой мировой религии, которым оказывается «внутренняя установка на отрицание пределов сакральной родовой или этнической общины, апелляция не к роду, а к личности», в христианстве выразившийся,

вчастности, в евангельских изречениях: «Враги человеку домашние его», «Нет пророка в своем отечестве», «Я пришел разделить сына с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее», «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня» и др 4..

Если самодостаточное язычество не нуждалось в системах, — пояс​- няет С. С. Аверинцев, — ​ибо предполагало такую родовую жизнь, которая еще сама для себя система, то христианство, как любая мировая религия, напротив, — ​не нуждалось в «почве»; поэтому для него нет «ни эллина, ни иудея». И лучше всего этническая индифферентность христианства сформулирована в утверждении раннехристианского схоласта Тертуллиана: «христианами не рождаются, а становятся» 5.

1Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 43–44.

2Один из первых теоретиков в области национальных процессов, представление об этнонациональной принадлежности которого мы можем составить лишь по определению Б. Андерсона «консервативный англичанин из Неаполя». См.: Андерсон Б. Введение // Нации и национализм. С. 11.

3Лорд Актон. Принцип национального самоопределения // Нации и национализм. С. 43.

4Аверинцев С. С. Глубокие корни общности // Лики культуры: альманах. М., 1995. Т. 1. С. 439.

5Аверинцев С. С. Глубокие корни общности. С. 434.

186

Тем не менее христианство, как и всякое традиционное религиозное мировоззрение, было обращено, как отмечает, в частности, Бенедикт Андерсон, к человеку как родовому существу. Безусловно, парадигма родственности, предполагающая вечность, бессмертие рода, очень своеобразно преломляется в этноконфессиональной идентичности, но в той или иной форме сохраняется и проявляется прежде всего «…посредством преобразования фатальности в преемственность (карма, первородный грех и т. д.) » 1.

Одна из особенностей динамики российской этнокультурной идентичности заключается в том, что в ее структуре родственная составляющая сохраняет особую стабильность. На Руси долгое время сохранялись устойчивость и особая значимость «семейных и социальных связей внутри поселений, разбросанных на просторах русского Севера» 2. Это легко объясняется необходимостью не просто коллективного, но объединенного теснейшими узами родства противостояния проявлениям враждебности как со стороны суровой природы, так и со стороны человека. Не исключено, что позднейшие указания на такое свойство «русской души», как врожденное стремление к соборности, не лишены объективных оснований и восходят именно к фатальной необходимости согласованных коллективных действий в ранний период русской истории. Многие отечественные мыслители, прежде всего славянофилы, а также ряд других, например, Н. А. Бердяев, впоследствии расценивали соборность как принцип, лежащий в основании всей русской жизни, где семейное духовное согласие заменяет формальную узаконенность рода 3.

Парадигма родственности отчетливо проявилась и в русской традиции добавлять к личному имени имя отца; и в этимологии слов «родина», «народ», «вотчина», «отечество» и др.; и в традиции образования фамилии от имени отца 4.

Ощущение общей связи почти как в одной большой семье являлось важным элементом в формировании российской этнокультур-

1Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. С. 34.

2Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 49.

3См.: Бердяев Н. А. Русская идея. С. 186–189.

4См., например: Чичагов А. А. Из истории русских имен, отчеств и фамилий. М., 1959. С. 109–125.

187

ной идентичности. Во многом этому способствовали память об общей судьбе и истории. Дж. Х. Биллингтон полагает, что это чувство, усиленное «общими страданиями и воспоминаниями о славных киевских временах», особенно выразительно проявлялось во внутренних районах Руси по сравнению с такими космополитическими городами, как Новгород, Смоленск и Полоцк на западе страны. В качестве аргумента исследователь истории русской культуры приводит то обстоятельство, что именно во внутренних землях с особой интенсивностью развивался культ Богородицы, к тому же именно в центральных русских землях этому культу были в наибольшей мере присущи «особая первобытная сила и ощущение семейной близости» 1.

Популярность культа Богородицы этот авторитетный ученый связывает, в частности, и с той колоссальной ролью, которую в средневековом русском обществе играла женщина-мать. В отличие от мужчин, которые монополизировали военные и государственные обязанности, женщина являлась той силой, которая объединяла и сплачивала род. Роль отца в управления домом в середине XVI века («Домострой») уподобляется историком роли настоятеля монастыря, тогда как роль матери сопоставляется им с образом «монастырского святого, или «старца»» 2.

И впредь функции сохранения семейного единства, культивации православных добродетелей и обеспечения культурной преемственности в основном выполняла женщина: мать как средоточие семьи, и бабушка, «которая передавала новому поколению веру и фольклор, благочестие и пословицы, то, что содержала в себе русская народная культура» 3.

Биллингтон обращает внимание и на другую интересную особенность русской культуры, отмечая, что при отсутствии в богатой и яркой русской эпической литературе романтических любовных сюжетов «мать становится необычайно важным объектом почитания и любви», а в том единственном случае, когда любовная история оказывается в центре эпического повествования («Повесть о Петре и Февронии» 4), главной является целительная сила, которой обладает преданная жена.

1Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 50.

2Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 50.

3Там же.

4См.: Изборник 1076 г. М., 1965. С. 249–259.

188

Сама же Русь в представлениях народа выступала не столько как географическое и политическое единство, сколько как мать (матушка) всего народа, а ее правитель не как князь и законодатель, а как народный отец (батюшка) 1.

Таким образом, процесс формирования представлений об историческом и онтологическом родстве русского народа выступил тем фоном, на котором происходил процесс его этноконфессиональной консолидации.

Православие пришло на Русь вместе с крещением как часть византийской культуры, то есть было «заимствовано» киевскими князьями у Византии. В связи с этим конфессиональную идентичность русского народа можно охарактеризовать как «заимствованную» или «навязанную».

Тем не менее, укоренившись в восточном славянстве, христианство обрело особую «этническую окраску», «материализовавшись» в специфических формах образа жизни и нормах социального поведения, в особенностях русского средневекового искусства — ​архитектуре и иконописи — ​и, что особенно важно, — ​в развитии древнерусского языка и создании церковнославянской письменности.

Существует мнение, согласно которому традиция осмысления роли языка в этнокультурном самоопределении русского народа современна христианизации Руси. Понимание важности этой проблемы было обусловлено необходимостью защиты славянского языка от «нападок римской курии, придерживавшейся ортодоксальной теории трехъязычия и признававшей «богодухновенными» только еврейский, греческий и латинский языки» 2.

Именно против «трехъязычной ереси», за утверждение права славянского языка на «апостолизацию», придание ему статуса «божественного» активно выступили славянские просветители — братья​ Кирилл и Мефодий. Думается, что подвижничество братьев во многом было обусловлено не только прагматической задачей — ​обеспечить доступность божественной литургии для славян, но и признанием величия Киевской Руси, ее культурных и исторических традиций. Вопрос

1См.: Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 50, 718.

2Безлепкин Н. И. Философия языка в России. К истории русской лингвофилософии. СПб., 2001. С. 8.

189

о языке, таким образом, постепенно трансформировался «из религиозного … в философский и представлял уже важность как вопрос о роли языка в развитии и сохранении культурной самобытности славянского народа» 1.

Действительно, распространение славянского языка на всем российском пространстве сыграло определяющую роль в выборе ориентиров культурного развития России. Церковнославянский язык становился официальным языком письменности и богослужения, «постепенно вытесняя исконные финно-угорские языки с русского Севера на окраины: на запад в Финляндию и Эстонию и на восток вдоль Волги — в​ Мордовию и к черемисам» 2.

Тем не менее, оценивая впоследствии результаты миссии Кирилла

иМефодия, русские мыслители не раз ставили под сомнение ее плодотворность. Так, Г. Г. Шпет с нескрываемой досадой писал: «Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории? Солунские братья сыграли для России фатальную роль… И что могло бы быть, если бы как Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом языке?» 3.

Вопрос о несостоявшемся цивилизационно-культурном выборе

инереализованных возможностях России навсегда останется в числе риторических; данное сомнение русского мыслителя интересно другим — ​оно содержит указание на определяющую роль языка как основы этнокультурного самоопределения народа.

Это не означает, впрочем, что церковнославянский язык обрел на Руси статус общенационального языка. Для языковой ситуации Российского государства, населенного многими народами, говорящими на разных языках, весьма разнородного и аморфного по социальному составу, большая часть населения которого к тому же не владела грамотой, вплоть до XIX века было характерно использование в различных областях жизни альтернативных языковых средств: церковно-славян- ский язык был востребован преимущественно церковью, «приказной» или «подьяческий» — при​ ведении государственных дел, а живой об-

1Там же. С. 9.

2Биллингтон Дж. Х. Икона и топор. С. 42.

3Цит. по: Безлепкин Н. И. Философия языка в России. С. 10.

190