Девиантное поведение социально-философское осмысление. Коллективная монография

В. А. Жилина

Онтологический срез природы девиантного поведения

Чемдальшеидетчеловеческаяистория,темболееглубокой становитсятайнасущностисамогочеловека.Парадоксальность человеческой культуры состоит в том, что, расширяя свое поле в постижении внешней среды, она также расширяет границы вопроса: что есть сам человек? Одновременно современная философия фиксирует всплеск интереса социально-гумани- тарного знания к вопросам взаимодействия человека и той самой среды. С одной стороны, в современной теоретической мысли наблюдается некий перекос в сторону экологической проблематики как ведущего среза контакта человека с Иным. Нельзяобъяснитьисключительнологикоймодывсевозможные «экосистемы»: от привычных природных симбиозов до систем технических гаджетов. А с другой стороны, возникает желание препарировать сам процесс деятельности человека: от попыток алгоритмизации процедур выбора и принятия решений до «технизации» когнитивных практик. И, когда все эти стремления накладываются на традиционное деление самой внешней среды обитания — на дилемму природного и социального, неизбежно актуализируются проблемы осмысленного целенаправленного действия человека. В настоящем коммуникативном уровне существования социума данная проблема устойчиво занимает область поведения человека. Следует отметить, что сам вывод в проблематику достаточно спорный, так как современная психология неустойчиво проводит родовидовое соотношение самих понятий: то деятельность шире, а поведение является одной из ее форм, то наоборот. Категориальные трудности возрастают, если вводить сюда такие понятия, как труд, общение, поступок, действие и так далее. Но демаркационные проблемы при всей их важности можно считать только вершиной айсберга. Более серьезные последствия для социальной практики несут разрывы теоретического смысла. Так, в современной науке в силу многих социальных причин, большинство

41

ГЛАВА 2. Социальные основания девиаций поведения

из которых деструктивны, проблема так называемого девиантного поведения все более и более начинает выходить на первый план. При этом девиация в прямом толковании — как отклонения от привычного — неизбежно окрашивается в негативные характеристики. С высоты философского анализа, безусловно, сомнительным в таком подходе становится элемент нормы, ее природа, ореол существования и т. д. Но основные риски кроются не в отсутствии междисциплинарного подхода к исследованию девиации, потребность в котором налицо. В обратной связи такие теоретические установки в социальной практике начинают провоцировать расширение области девиаций. Выстраивается цепочка: есть норма, чья природа неизвестна, но она имеет сознательную природу, то есть была разработана, следовательно, норма — предполагаемая платформа для манипулятивного управления людьми. Создается иллюзия принуждения, и в силу свободолюбивого характера деятельности человека нарастает ложный бунт, реализация которого и расширяет поле девиации. Для минимизации рисков такого плана необходимо обратиться к родовым характеристикам девиантного поведения.

Онтологически первичной в решении данного вопроса видится безосновность экзистенции человека. И здесь современная философия фиксирует еще один парадокс: чем больше человек входит в мир и продвигается в созидании мира собственного, тем более «бездомным» становится его бытие. Сегодня высказывание М. Бубера о разделении им в истории периодов обустроенности и бездомности звучит в другом смысловом диапазоне: в погруженности человека в культуру он обнаруживает себя в чистом поле, где не только дома, простого колышка для палатки не найти. Бездомность как потеря смысловой привязанности к некоторым константам культуры сегодня давно переросла «смерть Бога», «заброшенность в мир», «доминанту дискурса» и даже «смерть субъекта». Более того, бездомность начинает обретать некоторую автономность, что, например, прослеживается в акцентах культуры. При пристальном внимании ко всем негативным тенденциям и явлениям, не только в поле проблемы девиантного поведения, в социальной жиз-

42

В. А. Жилина. Онтологический срез природы девиантного поведения

ни их действительное основание завуалировано. Между тем поведение человека с необходимостью требует устойчивости даже в ситуациях неопределенности. Возникает бытийный разрыв, что не может не сказаться на формах поведения. Так, на первый взгляд, проблема утраты грамотности современным социальным субъектом — это некоторая прикладная проблематика отдельного института социума — института образования. А ведь в условиях не просто информационного, а именно коммуникативного общества грамотность является одной из ведущих социальных детерминант. Простая ориентация в мире современного субъекта разворачивается в полисемантичной сфере пересечения многих языков. В эту наслоенность знаковых систем попросту невозможно встроиться без навыка управления базовым, родным естественным языком. При отсутствии такого навыка общество неизбежно выкидывает субъекта за рамки социального. Социальные последствия очевидны. С одной стороны, субъект инстинктивно стремится вернуться назад. И путь для него один — пойти против нормы, которая его выносит за скобки социального. Не понимая действительной природы нормы, находясь в информационных иллюзиях, субъект попадает под воздействие симулякра бунта. И все вместе это ведет к замене смысла выбора простым симулякром. Девиация становится единственным средством обозначения собственной значимости. Так постепенно творчество (смысл обязателен) вытесняется креативом (смысл не только не обязателен, он сознательно отрицается). Игры с собственнойполовойориентациейрассматриваютсякаксамоеэффективное средство успешности и так далее. Вся сложность наблюдаемых социальных последствий в том, что сама девиация все более начинает вытесняться симулякрами. С другой стороны, вывод субъекта за рамки социума деструктивен, прежде всего, для самого общества: вне субъекта первым умирает социум. Отсутствие нормального поведения убивает норму, а при элиминации элементов устойчивости система начинает разрушаться.

Следует заметить, что данные процессы не имеют ничего общего с традиционно присутствующими в обществе

43

ГЛАВА 2. Социальные основания девиаций поведения

процессами маргинализации. В отличие от маргинала девиантный субъект не балансирует ни на какой границе. Напротив, он претендует на статусную репрезентацию всей целостной культуры. И в этом на помощь приходит сама культура. Ее элементы имеют собственную логику развития. Так, бездомность обретает автономность и камуфлирует сама себя. Чтобы социум не заметил ее агрессивного разрастания, она начинает множить в культуре иллюзии: угрозу виртуальности (убивая двух зайцевчерезсозданиестрашилоквотношениитехники),риски клипового мышления, классификации симулякров и т. д. [39]. Все это начинает собираться в целостность, и здесь обнаруживается еще одна сущностная черта девиации: девиантное поведение всегда облечено в мифологическую оболочку. Но

вструктуре мифологических систем современной социальности те мифы, которые призваны укрепить основы девиации, иные. Такой миф, прежде всего, более не ориентирует субъекта в мире через приписывание этому миру собственных семантических значений. Мифы в основе девиации не скрывают собственной агрессии в отношении собственного же носителя. Они претендуют на элиминацию мира как такового за счет инойосновыповедения—четкосмоделированныхвнутрисебя иллюзий. Так, на самом деле, например, клиповое мышление и поэзия в определенных аспектах равнозначны: они изначально не детерминированы определенными потребностями, они есть последовательность картин и т. д. И в срезе философского подхода знак-кадр и знак-слово вполне могут быть уравнены

вправах. А вот когда погружаемся в их корни в культуре — вот тут и обнаруживаются принципиальные отличия. Клип как видеоряд «врезается» в способы передачи информации в период становления массового безграмотного субъекта. И дело не

вклипе как форме (по сути, простое восприятие — это тоже последовательная смена картин), а в способности субъекта работать со смыслом. Лубок в русской культуре — это стоп-кадр клипа, но для не умеющего читать и писать крестьянина он, прежде всего, носитель смысла, а для владеющего компьютерными технологиями, но также не умеющего писать и плохо владеющего навыком чтения современного социального субъ-

44

В. А. Жилина. Онтологический срез природы девиантного поведения

екта клип — просто смена красочных пятен. Различие между ними — в степени нарастания бездомности. Крестьянин досоветской России питается соками родной культуры; современный субъект глобализированного мира бездомен не только в культуре, он не имеет пристанища ни в пространстве, ни во времени. И его спасением опять-таки становится девиация.

Сообразно законам мифологии девиация использует эту свою скрытую сущность для собственной устойчивости — формирует целую систему страхов вокруг себя. В этом плане она заставляет работать всю традиционность культуры на себя. Миф формирует страх у человека для камуфлирования истинной опасности — девиация акцентирует опасные последствия такого поведения исключительно в формах, отвлекая от содержания всей линии поведения. Получается, что сама девиация религиозно устойчива: она есть грех, ее необходимо преодолеть, но избавиться от нее невозможно. Следует вспомнить, что этот вопрос культуру будоражит давно, и не только в рамках философии или религии. Так, в свое время К. Лоренц метко обозначил все глобальные угрозы выживанию человечества грехами. При этом грех действительно неотъемлем, он не вследствие неразумности, а по праву сущности. Отсюда следует, что бездомность современного социального субъекта также греховна. Но по своей сущности бездомность не является для человека негативом при включении в мир в силу безосновности его бытия. Ее исток обнаруживает себя в принципиальном для человека разделении мира умопостигаемого и собственно мира физического. Пребывание в рационально структурированном мире и неизбежный выбор мира, моделированного сознанием, в качестве посредника в операциях с миром физическим «лишает» человека обустроенности. Вот в этих «между» и вырастает феномен девиации. Истоки девиантного поведения не в самом человеке, не в социуме как внешней среде деятельности этого человека. Девиация рождается «между».

Бездомность как форма сближения физического и умопостигаемого срезов бытия прослеживается в философской рефлексии антропологического направления. В частности, эссенциальная концепция человека является одной

45

ГЛАВА 2. Социальные основания девиаций поведения

из древнейших систем философии. В самом общем плане понимание человеческого бытия в ней сводится к сущностному противоречию между объективностью и необъективностью. Г. Э. Хенгстенберг утверждает, что предпосылки потери «Дома» содержатся не в глубинах биологического несовершенства человека, не в процессах социальной неблагополучности. Они потенциально сокрыты в несоответствии человека собственной объективности [90]. Эта объективность не есть телесность самого субъекта или вещественность мира, не коммуникативная отграниченность индивида в мире от другого или возможность деления вещественной среды на какие-либо части. Объективность кроется в «фондах» бытия, то есть в автономности умопостигаемого мира. Ускользающий от своего создателя мир Разума способен лишить его прибежища в культуре. Следовательно, онтологически девиация детерминирована сложными когнитивными процессами в осмыслении мира как такового. В принятии данного статуса девиация предстает принципиально в ином свете: она не есть нарушение нормы, она есть потенциальное рождение Иной нормы. И, безусловно, на поверхность выходит связь девиации и отчуждения.

Но прежде чем проследить корни девиации в процессах отчуждения, следует посмотреть логический срез анализа философской мыслью самой сути обустроенности человека в мире. В частности, все рассуждения о девиации выше привязывают ее к пространственным характеристикам. А имеет ли девиация некие корни в течении социального времени? На этот вопрос ответит экзистенциальное направление антропологии. Девиация обнаружит себя в попытках уменьшить риски футурологической потери субъекта, которые буквально окружают человека вследствие открытости и незавершенности экзистенции. Сущность человека постоянно находится вовне. Это истинные корни бездомности. Бездомность, в свою очередь, рождает внутри пустоту, которая маскируется под симулякр полноты содержания. Экзистенциализм литературно обозначит такое состояние субъекта категорией «посторонний». Фактически это четкая фиксация девиации. Однако философия, в отличие от науки, всегда приближает к реальности, а не

46

В. А. Жилина. Онтологический срез природы девиантного поведения

затеняет ее. И если уйти от моделирования героя по канонам литературного жанра и вникнуть в описываемые в романе срезы бытия, то девиантным оказывается не Мерсо, а все внешнее по отношению к нему: и люди, и институты культуры, и сам мир как таковой. И это внешнее находится в умопостигаемом мире субъекта: даже солнце гнетет его не в физическом, а во внутреннем мире. По настоящему бездомным, способным убрать все симулякры с дороги он становится только в самом конце жизни: в нигилистическом бунте против всякого содержания. Все негативное случается тогда, когда бездомность камуфлируется некоторой иллюзией обустроенности и мнимой полноты. И этот камуфляж служит убежищем для симулякра девиации. А последствия более чем серьезны: убит человек — предельное нарушение нормы, если принять традиционное понимание девиации. Однако и в этом пределе подлинной девиацией почему-то становится нарушение процедуры погребения матери, за что фактически и судят Мерсо.

В силу такой сложности понимания сути девиантного поведения в философии предпринимаются попытки кардинально демаркировать бездомность человека: философия жизни пытается проанализировать возможность полной автономии от всего внешнего. Сверхчеловек возможен только при осознанном принятии отрыва от каких-либо корней мира: Верблюда сменяет Лев, Льва — Ребенок, которому неведомы стереотипы [63]. Верблюд не может без физического, но эта доминанта приводит к тому, что Верблюд фактически — только вьючное животное всего поля информации и коммуникации. Лев уходит в иную стадию: здесь физическое образовано в сплаве умопостигаемого тех, кем Лев правит. И только Ребенок свободен в передвижении по мыслимому миру. Все стадии диалектично связаны друг с другом, и прохождение их, как по ступеням, ведет к безосновности бытия в собственном мире человека. И тогда девиация находится на видимой грани исчезновения, так как каждый только тогда есть, когда он девиантный субъект. Но быть робинзоном хорошо только при наличии того, что и сделало тебя робинзоном. Иными словами, если девиация есть абсолютное благо,

47

ГЛАВА 2. Социальные основания девиаций поведения

то чем тогда она должна питаться, так как существование общества попадает исключительно в зону риска.

Рефлексия девиации в целом сложна для человеческого Разума. На поверхности данный феномен должен легко обнаруживаться там, где налицо бунтарская сущность человека. Девиация видимо рвет привычное. Но на практике дело обстоит иначе. Если ренессанс выпускает человека из рук самого Бога, то, казалось бы, он и обрекает его быть вечным странником в неизведанном мире. Однако в наследии религиозного подхода метафизика того времени убеждена в господстве человека над природой и уверенно закрепляет эту природу в качестве Дома. И Дом мыслится весьма комфортным, так как подоспеет наука и попробует убедить своего создателя в тождестве умопостигаемого и физического, а саму девиацию начнет толковать как угрозу устойчивости.

Как ни странно, девиация наглядней всего обнаружится там, где человек пребывает во Благе и мыслится окруженным покровительством Отца (обустроенность мира Богом, устойчивые отцовские отношения). Казалось бы, стремление стать бездомным может сформироваться только в случае покушения на эти гарантии существования. Но незыблемость Града божьего и Града земного, напротив, подчеркивает уязвимость и зависимость человека от самого себя. Откровение может найти человека, только если он ищет его в себе. Знаменитая «Исповедь» Августина описывает не столько автобиографию земного человека, сколько рождение человека христианского, сознательно оставляющего всю обустроенность физического

впользу умопостигаемого небесного. Незначительные нюансы ярко подчеркивают нежелание человека жить «обустроенностью». Воспоминания о детстве, когда знания традиционно «вбиваются» сверху, а внутри желание играть побеждает стремление «овладевать» мудростью; типично детская кража груш, приводящая в смятение душу, — это не эпизоды биографии, это грани становления «я». Получается, что зримым человек становится не тогда, когда он благополучно вписан

вобщепринятое, а когда, напротив, сам принимает решения, которые для общепринятого выступают вызывающими в де-

48

В. А. Жилина. Онтологический срез природы девиантного поведения

струкции домовитости. Конечно, религия не может изменить себе. Зарождающееся представление бездомности «рождает» новую обустроенность. Духовные искания в секте манихеев (центральное звено их учения о вечном противостоянии стихий Добра и Зла — уже дань «обустроенности»), чудесное озарение в саду через услышанный детский голос — все это логично выливается в исследование общей канвы мира, где автор звучащей исповеди как бы отсутствует. Крещение знаменует конец отдельного бездомного «я» и претендует стать содержанием сосуда внутреннего мира человека. Появившись, Ребенок еще не в силах противостоять Льву и Верблюду, оттого что время еще над человеком. Рождение девиации в религии не так страшно. Настоящее прошедшего, настоящее настоящего, настоящее будущего человека, хотя и противостоят вечности, в конце концов ею поглощаются, ибо вечность есть Бог [2].

Трагичность девиации вскроет эпоха Просвещения, когда желание обустроиться в физическом мире становится доминирующим. Человек желает построить Дом, равный Дому мира, но Вселенная превосходит его. Ирождается мудрое понимание: субъект умирает перед силой физического мира, но он знает это. А Вселенная ничего не знает [66]. Бездомность страшит: рушитсяпорядок,культуранавязываетПроцесс,носубъектспособен вкусить от древа познания. Вкусивший яблоко познания видит мир совершенно иначе [47]. Пробудившись от сна самосознания, человек попадает в иной мир, где главным чувством будет удивление тому, что казалось еще вчера нормальным. Все шатко, само время останавливается, а человек находится в постоянном бессмысленном движении. Поиск пристанища вовне у Кафки не приводит ни к чему хорошему. «Замок» все более и более отдаляется по мере стремления к нему приблизиться. Получается, что вразумности своего цивилизованного развития современный социальный субъект должен не искать Дом, апринять бездомность умопостигаемого мира с тем, чтобы преодолетьпрепятствиямирафизического.Ивсвоейпредельностиэти процессы рождают бегство в девиацию.

Снижению агрессивности данных рисков должно способствовать социальное управление с развитой системой

49

ГЛАВА 2. Социальные основания девиаций поведения

социальных норм. Сама по себе норма онтологична, то есть атрибутивна социальному бытию и по своей сущности является формой всеобщей детерминации. Но социальная норма обязательно несет в себе элементы сознательного фактора, и отсюда начинает формироваться миф о ее искусственной природе. А так как норма — это всегда ограничение в чем-ли- бо, то следующим шагом становится констатирование нормативности в качестве основы манипулирования. Как уже отмечалось, в предельном основании это вызывает бунт субъекта. Но в отношении причин девиации в поведении человека интересен еще один момент. Если бездомность в мире считать ведущей причиной поведенческих стратегий человека, то тогда такая черты нормативности, как символичность, может быть рассмотрена в качестве одного из факторов, провоцирующих девиантное поведение.

Норма как грань социальных взаимодействий символична прежде всего на уровне повседневности: норма, объективированная в законе, претендует на аккумуляцию смыслов, дающих историческое единство [40]. То есть норма выступает некоторой символичной оболочкой формы поведения, так как констатирует некоторые устойчивые статусные позиции в социуме. Отсюда поведение в любой форме во многом базируется на некотором образе «нормальной жизни». Именно поэтому норма обладает достаточно сильным потенциалом принуждения: она начинает ассоциироваться с некоторым набором благ. В этом процессе происходит как бы вторичная символизация, когда один, статичный символ рождает многовекторность новых символов. И в этой системе символов начинают формироваться симулякры. Самое простое приближение к символу — игнорирование его смысла. Вне смысла норма есть не приближение к социальным статусам, а есть именно сами блага. Но блага доступны не всем. Якобы самый легкий путь вернуть себе социальные блага — переделать норму под себя. Тогда уклонение от нормы начинает претендовать на статус нормы. Почвой, питающей рождение данного симулякра девиации, становятся атрибутивные свойства социальности: здесь объективная закономерность всегда воплощена в субъективных желаниях

50