Под подозрением. Феноменология медиа

Гройс

Любая человеческая цивилизации, согласно Моссу, изначально находится под водой — или, иначе говоря, под подозрением. Она не может остаться в стороне от движений и потоков этого невидимого

океана — желает ли она плыть вместе с ними или нет. Вода, то есть универсальный медиум всех коммуникаций, — это, разумеется, не абсолютный Дух в смысле Гегеля, действующий под покровом феноменальной, медиальной поверхности мира. Но этот медиум нельзя понимать и как носитель позитивной, научной, механической, «объективной» необходимости. Хотя отдельные протагонисты не могут управлять символическим обменом в его совокупности, разница между благодарностью за подарок и презрением за скупость в конце концов всё же ощутима. Конечно, обмен как таковой осуществляется в любом случае. Но щедрый подарок, то есть действие по правилам символического обмена, наделяет дарящего блеском, который не мог бы появиться в результате естественной, механической необходимости. Поэтому Мосс пытается определить и назвать силу, действующую по ту сторону оппозиции «дух versus материя» и управляющую символическим

обменом. Она должна независимо от нашей воли принуждать нас к обмену символическими ценностями.

Но в то же время предполагается, что действие этой силы позволяет судить, идет ли речь о добровольном отказе или невольной потере.

Клод Леви-Стросс: мана, или плавающее означающее

В самом начале своего текста Мосс указывает направление, в котором должны вестись эти поиски. Здесь он формулирует центральный вопрос своих дальнейших изысканий: «Какая сила, заключенная в даримой вещи, заставляет одариваемого делать

Понятия «мана» и «хау», используемые Моссом, происходят из относительно замкнутой полинезийской культуры, в условиях которой подарок в результате его постоянного передаривания действительно должен был когда-нибудь вернуться к своему источнику, то есть пройти полный круг. Так что на первый взгляд речь идет об особом экономическом случае, не поддающемся

Гройс

обобщению. Поэтому Мосса часто упрекали в том, что он позаимствовал для своей теории понятия архаической культуры, вместо того чтобы проанализировать их с некоторой научной дистанции. Действительно, Мосс охотно заимствует всевозможные термины и фигуры мысли, кажущиеся ему подходящими и обладающие той самой маной, которая может придать блеск его собственной теории, — и передаривает эти термины

ифигуры, публикуя свои тексты и предоставляя их тем самым для цитирования и дальнейшей циркуляции.

Однако нет нужды воспроизводить здесь детальный анализ и аргументацию, к которым прибегает Мосс для обоснования своей теории маны — или, лучше сказать, своей теоретической реконструкции полинезийского мифа о мане. Идея того, что различные вещи могут принадлежать душам их бывших владельцев

ипоэтому представлять опасность для новых владельцев, — широко распространенное подозрение, часто тематизируемое и в массовой культуре наших дней. Полтергейст Спилберга — лишь один из многих примеров, который, однако, особенно интересен в силу того, что духи для коммуникации с владельцами дома, построенного на старом кладбище, используют телевизор. В часы, когда на экран не транслируются программы и поэтому не образуется медиальной поверхности, способной защитить внешнее от внутреннего, духи похороненных мертвецов выходят из недр телевизора. По всей видимости, здесь мы имеем дело с негативной маной — и действительно, связь вещей и знаков с их бывшими владельцами воспринимается, как правило, негативно. Но есть и другие примеры — например, фильм Тима Бертона Битлджус, где духи бывших хозяев выказывают дружелюбие по отношению к новым владельцам дома, готовность оказать им помощь — и одаривают их позитивной маной.

Однако для теории маны, сформулированной Моссом, основное значение имеет то обстоятельство,

что характер духа, присущего подарку, со временем непременно меняется. Сначала мана подарка всегда дружелюбна, но позднее ее воздействие столь же необходимым образом становится негативным — а именно тогда, когда связь между подарком и дарителем переходит в прошлое. Еще не забытая чужесть

подарка гарантирует хорошую ману: в качестве нового, чужеродного знака в знакомом, «своем» контексте подарок производит эффект проникновения во внутреннее, что сообщает этому знаку хорошую ману медиальной откровенности. Позднее неизбежная доместикация подарка ведет не только к утрате позитивной маны, но и к возникновению негативной. Можно сказать, что

как только знак нового и чужеродного становится частью знакомой медиальной поверхности, он одновременно становится пунктом особенно интенсивного подозрения.

Этот феномен известен как цикл моды: тот, кто одевается по актуальной моде, выглядит «крутым»

ипривлекательным, но ничто так не подрывает имидж, как мода вчерашнего дня. Напротив, позавчерашняя мода, если она подчеркнуто «ретроспективна», вновь обнаруживает позитивную ману и приобретает новую привлекательность. Мода, в сущности, есть не что иное, как определенная форма символического обмена, принуждающая людей постоянно менять знаки, с тем чтобы они всегда выглядели чужеродными и не теряли способности указывать на пропасть между внешним

ивнутренним. А поскольку так называемая культурная креативность в конечном счете находится под диктатом моды — и даже определяется восприимчивостью к этому диктату, — постольку культура и в современную

эпоху функционирует как пространство символического обмена.

Однако понятие маны в том виде, в каком его употребляет Мосс, критиковалось и отвергалось большинством авторов, комментировавших его тексты.

Гройс

Наиболее радикальная, глубокая и одновременно теоретически плодотворная критика была сформулиро-

[42]вана Клодом Леви-Строссом. В отличие от большинства критиков Леви-Стросс не просто отбрасывает это понятие, а скорее пытается найти ему более точное определение. В понятии маны, как оно определялось Моссом, Леви-Стросса прежде всего не устраивает то, что оно подразумевает действие реальной, «предметной», «натуралистической», пусть и скрытой, силы. Леви-Стросс предполагает, что Мосс использовал понятие маны не просто как конструктивный элемент своей теории, но что он и сам втайне верил в реальность маны, и диагностирует в этом традиционную ошибку разума: «Понятие маны принадлежит не к порядку реального, а к порядку мысли, всегда мыслящей только

[43]объект, даже когда мысль обращается к себе самой».

Согласно Леви-Строссу, мана принадлежит не к порядку реальности, а исключительно к порядку

знаков. При этом он, подобно Моссу, исходит из представления о тотальности символического порядка — тотальности сигнификации. Для Леви-Стросса универсум стал сигнификативным одномоментно. До этого большого взрыва сигнификации в мире вообще не было никаких значений, тогда как после него существуют

[44]одни лишь значения. Все вещи моментально превратились в знаки, в означающие, — и с тех пор находятся в ожидании своих означаемых. Мир после большого взрыва сигнификации предлагает нам бесконечное

количество означающих, значений которых мы, однако, не знаем, — бесконечное множество означающих без означаемых. Прогресс мышления, по словам ЛевиСтросса, состоит в работе по согласованию означающих с означаемыми, то есть в постепенном наполнении пустых означающих определенными значениями, определенными означаемыми.

Но прогресс мышления протекает весьма медленно и всегда носит конечный и частичный характер — он

Гройс

значение, то есть знак, указывающий на необходимость символического содержания, дополняющего то, что уже

[48]несет означаемое». При этом Леви-Стросс считает свою интерпретацию маны «переводом» моссовской концепции на язык актуальной теории, сохраняющим «верность мысли Мосса».

Очевидно огромное значение этой интерпретации маны для позднейшего постструктуралистского теоретизирования. Достаточно вспомнить, что понятие дополнительности играет ключевую роль

вГрамматологии Деррида, где оно изнутри направляет весь дискурс деконструкции. О той карьере, какую сделало понятие «плавающего означающего», и говорить нечего. Однако представление о бесконечном избытке означающих без означаемых имело такие теоретические следствия, которые Леви-Стросс вряд ли

вполной мере предвидел. Даже конечное число означающих, обладающих, согласно Леви-Строссу, неким значением, референтом, означаемым, было со временем освобождено от всякого значения — а именно тогда, когда возник вопрос, можно ли установить такое конечное число значений, если игра пустых означающих тотальна и бесконечна. Бесконечный избыток пустых означающих увлек все конечные значения в бесконечность этой пустоты и освободил все означающие от их означаемых. Прогресс мысли в целом стал казаться бессмысленным и тщетным по причине своей конечности. Поэзия, понятая как игра с пустыми знаками — с означающими без означаемых, восторжествовала над наукой.

Можно, конечно, поставить вопрос о том, насколько леви-строссовская интерпретация маны соответствует основной интенции моссовской модели символического обмена. В любом случае ясно одно: мана для Леви-Стросса хоть и является бесконечной ценностью, но ею могут оперировать и конечные субъекты, так как речь здесь идет уже не о скрытой силе,

принадлежащей порядку реальности и действующей из-за спины протагонистов символических актов, а об избытке пустых знаков, лежащих перед глазами этих протагонистов как их бесконечное будущее — как «прогресс мышления». Даже если эта перспектива остается неосуществимой, непереживаемой, ею можно оперировать — ее можно обменивать, перемещать, открывать и закрывать. Вопрос только в том, вправе ли мы говорить о бесконечности «плавающих означающих» в отношении такой перспективы. С точки зрения ЛевиСтросса, эти означающие являются «плавающими», потому что они не привязаны к определенным означаемым, определенным значениям. Но это не значит, что означающие фактически, «физически» плавают наподобие осьминогов или рыб в воде — хотя на эту мысль и наводит метафорика, заимствованная Леви-Строссом у Мосса. Пусть даже не все означающие прикреплены

к означаемым, в любом случае все означающие медиально фиксированы: в качестве материальных знаков они неизбежно занимают определенное место на карте медиальной поверхности.

Несмотря на то что означающие могут быть плавающими в отношении своего смысла, сами по себе они покоятся — если, конечно, не перемещаются по определенным медиальным каналам. Если же, с другой стороны, количество означающих бесконечно, то мы не можем исходить из того, что все означающие отличаются друг от друга, потому что мы не способны контролировать бесконечное количество возникающих при этом дифференций — вполне возможно, что в бесконечности все означающие идентичны. Но коль скоро нельзя с уверенностью сказать, что означающие отличаются друг от друга, поскольку их количество бесконечно, то у нас

также нет оснований считать, что речь при этом вообще идет об означающих, ведь, согласно основной предпосылке структурализма, означающие определяются исключительно посредством дифференций, отличающих

Гройс

их друг от друга. Следовательно, допущение, будто мы можем говорить о бесконечном количестве означающих, которое в конечном счете привело от классического структурализма к постструктурализму, оказывается весьма проблематичным. Возможно, нам следует говорить не столько о бесконечном количестве означающих, сколько о потенциальной бесконечности медиальной поверхности, открытой «прогрессу мышления», поскольку она позволяет заполнять себя знаками, которые затем могут быть связаны с определенными означаемыми.

Бесконечное множество пустых означающих, не имеющих твердых значений, можно истолковать лишь как перифраз понятия медиума: поскольку эти означающие имеют только медиальное место, а не значение, то их единственным посланием служит сам

медиум. Ману, понимаемую Моссом как сила, которая присуща знакам и которая их обменивает, можно интерпретировать как медиальность знаков. Медиум оказывается, таким образом, бесконечной перспективой времени, то есть проекцией бесконечного медиаонтологического подозрения на медиальную поверхность, — а медиальная экономика становится экономикой времени. Будущее медиума открывается подозрением, которое он провоцирует у зрителя. Эта связь между временем знаков и медиаонтологическим подозрением отнюдь не случайна, так как субмедиальный носитель может манифестировать себя зрителю только посредством долговечности знаков, которые он несет. Недаром Леви-Стросс считает, что мана как бесконечный избыток пустых означающих выражается прежде всего в поэзии. Ведь в формалистической и структуралистской традиции поэзия часто интерпре-

тируется как манифестация медиума языка — в противоположность обычной коммуникации, которая ставит на первый план содержание, коммуникативное сообщение, авторскую интенцию и тем самым скрывает медиальность языка.

результатом сознательной поэтической стратегии, направленной как раз на то, чтобы заменить свое послание посланием медиума. Неразличимость между собственным посланием и посланием медиума, о которой постоянно говорит де Ман, не есть профессиональная неудача поэзии — напротив, поэзия XX века демонстрирует соперничество в утрате значения, и в нем, как и во всяком соперничестве, имеются свои победители и свои побежденные.

Работа поэтической мысли как раз и состоит

впостоянном поиске всё новых и новых плавающих, лишенных смысла означающих — и поэт при этом ни в коем случае не может ссылаться на то, что бесконечная игра означающих, которую постулирует пост-

структуралистская теория, самостоятельно опустошает все обладающие смыслом знаки и предоставляет их

враспоряжение поэзии. Скорее это оказывается далеко