Повести Н.В. Гоголя. «Нос». «Шинель». Образ, символ, семантика

вечеринку у состоятельного сослуживца, проживающего в центре Петербурга в бельэтаже («квартира была во втором этаже», с. 138), Гоголь почти детально точно повторяет ситуацию «братских» (аллюзия к «брат твой») посиделок среди героев, живущих на окраинах города и квартирующих в верхних этажах («идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж», с. 126). Поместив бедного Акакия Акакиевича в непривычную для него обстановку богатой квартиры помощника столоначальника, повествователь заставляет героя увидеть прежде всего лакея, вышедшего из гостиной «с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей» (с. 138), и гостей, играющих в вист. Между тем весьма сходная картина была воссоздана нарратором и тогда, когда речь шла об окраинных посиделках приятелей, которые «рассеивались по маленьким квартиркам <…> поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков» (с. 126). Детальное совпадение сценографии двух почти зеркально отраженных картин, отличающихся едва ли не одним только значением цифр «2 этаж // 4 этаж», заставляет предположить намеренную симметрию жизненных обстоятельств различных социальных слоев, разных уголков столичного Петербурга. Возникает стойкое ощущение, что Гоголь сознательно выписывает угадываемую параллель черт и устоев, привычек и традиций, чтобы констатировать относительное равенство героев в мире, чтобы породить представление о том, что трагические обстоятельства, имевшие место с бедным Башмачкиным, могли случиться (и случатся1) и с другими персонажами повести, героями самых разных уровней светской иерархии. В этом контексте становится понятным, что писатель сознательно избирал героем повести самого слабого, «преклоняющего на жалость» (с. 123) героя, чтобы показательнее был образец, чтобы яснее и больнее ощущался трагизм жизни (любого) человека. В эпилоге повести пострадают многие герои, обитатели столичного (то есть концентрирующего в себе все самые существенные черты русских городов) Петербурга, однако на примере бедного Акакия Акакиевича, по мысли Гоголя, трагедия и несправедливость жизни одного человека пред-

1 «По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какойто утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной» (с. 147–148).

51

стают более отчетливо, контрастно, репрезентативно. Оттого и простенькая дешевенькая шинель Башмачкина изображена Гоголем утрированно красивой и впечатляющей, преувеличенно ценной и значимой. На маленьком и беззащитном, как ребенок, герое Гоголь мог выразительнее и рельефнее показать драматические перипетии человеческой судьбы.

Обратим внимание, что включенными в ряд судеб героевчеловеков у Гоголя оказываются и герои-насекомые, герои-животные. Уже приводилось сравнение чиновника с мухой (не только в «Шинели», но в «Мертвых душах», причем в поэме речь шла о высокопоставленном чиновнике). В романе же писатель развивал данную метафору и на «птичьем» уровне, вырисовывая образ чиновника-орла и одновременно чиновника-куропатки. Здесь же в «Шинели» прозаик сравнивает одного из героев с лошадью, подчеркнуто и выразительно делая акцент на его лошадиных зубах (с. 135)1. То есть речь идет о том, что мысль Гоголя выходит далеко за пределы собственно человеческого существования и намечает законы и условия жизни всеобщей, природной, животной и человеческой. Неслучайно, в число «действующих лиц» в повести Гоголем включен и мороз — «Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз» (с. 126), который оказывает на судьбу Акакия Акакиевича не меньшее влияние, чем, например, Петрович, одно значительное лицо, хозяйка квартиры или сослуживцы.

Причем Гоголь не педалирует тяжесть и невыносимость социальных порядков или уставов, которые довлеют над Акакием Акакиевичем. В самом начале повести писатель акцентировано подчеркивает, что герой доволен своей жизнью. В сложившемся социальном (в том числе департаментско-служебном) порядке «ему виделся ка- кой-то свой и разнообразный мир» (с. 124). Иными словами, Гоголь не разделяет героев на высших и низших, хороших и плохих, душевных и черствых. Он показывает, что не знающие пока еще жизни и по-своему пока еще бесчувственные молодые чиновники издеваются над Акакием Акакиевичем — над ним самим, его шинелью, его хозяйкой. Однако другие чиновники, вероятно, более опытные и более мудрые, оказывают сочувствие и сострадание бедному герою: это и «один директор», который намеревался предложить повышение веч-

1 О «лошадиных аллюзиях» в образе Петровича писал Дж. Вудворт. См.: Woodward J. The Synbolic Art of Gogol: Essays on His Short Fiction. Slavica: Columbus, Ohio, 1982. P. 103.

52

ному титулярному советнику, и сослуживцы, которые не только разделили радость приобретения Башмачкиным новой шинели, но и приняли его в свой круг, пригласив на вечер, и даже тогда, когда они попытались собрать деньги на новую шинель героя, вместо украденной. Однако, сохраняя объективность, Гоголь показывает, что у каждого из них множество собственных забот, обязанностей и обязательств. Нарратор сообщает: «Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, но предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная» (с. 141– 142). Однако повествователь (хотя и с грустной иронией, но) добавля-

ет, что «один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному <…> а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу…» (с. 142).

Даже одно значительное лицо, кто проявил равнодушие и высокомерие, грубость и жестокость в отношении бедного просителя (объясняемую и объяснимую присутствием «старинного знакомого, товарища детства»), даже он («долг справедливости требует сказать», с. 148) спустя какое-то время «почувствовал что-то вроде сожаления» и услышал «упреки совести» (с. 149). Гоголь с иронией говорит о запоздалом сострадании генерала, но само намерение одного значительного лица оказать помощь Башмачкину замечено и оценено рассказчиком: «Сострадание было ему <генералу> не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему…» (с. 149).

Знаменательно, что Гоголь проводит намеренную параллель между Акакием Акакиевичем и одним значительным лицом. Подобно тому, как Акакий Акакиевич изъяснялся одними служебными частями речи, так и генерал «оставался вечно в одном и том же молчали-

53

вом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки» (с. 143). Подобно тому, как Башмачкин выпил два бокала шампанского перед выходом из гостей и далее столкнулся с грабителями, так и одно значительное лицо перед ограблением выпил за ужином «два стакана шампанского» (с. 149). Даже фривольно-легкомыс- ленное поведение Башмачкина откликнулось в намерении одного значительно лица: подобно Акакию Акакиевичу, вдруг «подбежавшему <…> неизвестно почему, за какою-то дамою», и одно значительное лицо почему-то решил «заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне» (с. 149). Заметим, что если шинель Акакия Акакиевича названа «приятной подругой жизни», то о Каролине Ивановне сказано, что генерал к ней «чувствовал совершенно прия- тельские отношения» (с. 149). К обоим героям в сходных ситуациях нарратор применяет эпитет бедный (с. 134, 150). Намеченная парал- лель-сопоставление, с одной стороны, обнаруживает разность глубины (и последствий) пережитых героями грабежей, но, с другой стороны, продуцирует представление об их человеческой близости и подобии.

Соположение и сопоставление героев в повести Гоголя всеохватно и всепроникающее. Наряду с уподоблением Акакия Акакиевича и одного значительного лица, образ последнего со всей определенностью проецируется на образ молодого человека из «гуманного эпизода», который, подобно значительному лицу, переживает стыд и раскаяние после виденной им сцены издевательств над Акакием Акакиевичем. И оба эти персонажа с явным намерением аллюзийно связываются с житием св. Акакия, где повествуется о стыде и раскаянии «дерзкого старца», который не только «укоризнами и ругательствами» (подобно героям повести), но и «побоями» унижал тихого и терпеливого послушника. Заметим, что эпитет бедный, использованный применительно к Акакию Акакиевичу и одному значительному лицу, апплифицирован и применительно к молодому человеку в «гуманном эпизоде» (с. 124)1.

Образ одного значительного лица уподоблен и образу портного Петровича, который, как и значительное лицо, любил «эффекты». О Петровиче: «Он очень любил сильные эффекты» (с. 130). О генерале: он был «довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание» (с. 145). В характере Петровича и в характере одного значительного

1 Бедными названы и чиновники, носы которых страдают от северного мороза

(с. 126).

54

лица рассказчик прослеживает и другую общую черту — заботу о том, чтобы не уронить себя. Петрович рядом с Акакием Акакиевичем «доволен тем, что и себя не уронил, да и портного искусства не выдал» (с. 131). Одно значительное лицо озабочен тем, чтобы «не уронить себя» в глазах Акакия Акакиевича и приятеля детства (с. 144, 145). Даже выражение «искоса взглянул», объяснимое кривизной портного, применено нарратором в том числе и к одному значительному лицу (с. 145)1. Герои намеренно уподоблены и аллюзийно сопоставлены.

При этом немаловажной оказывается двойственность образа самого Петровича. Как помним, по первоначальной редакции чертпортной должен был именоваться как Петр. Но в библейской традиции, апелляция к которой со всей очевидностью угадывается в тексте Гоголя, как известно, Петр — райский ключник, именно ему доверены ключи от Царства Небесного. Сложность и неоднозначность образа апостола Петра — одного из любимых учеников Иисуса, в ночь после Его ареста проявившего слабость и трижды до рассвета отрекшегося от Христа — проецирует и обеспечивает сложность и противоречивость, то есть жизненность пространства и образной системы гоголевской повести.

Параллели-уподобления охватывают у Гоголя мир живой и неживой природы. Враг всякого жителя Петербурга мороз вступает в аллюзийные связи с бумажками-снегом, который шутники сыплют на голову Акакия Акакиевича, словно бы уравнивая меру обид и несчастий, доставляемых герою как со стороны природы, так и людей. «Распекания» генерала, одного значительного лица, как уже было отмечено, сопоставляются с пронзительным холодным вихрем. Однако с той же беспощадностью стихия набрасывается и на самого генерала: ему тоже досаждал «порывистый ветер, который, выхватившись вдруг Бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега» (с. 150). И лицо чиновникамертвеца, что снимал с него шинель, было «бледно, как снег» (с. 150). Во всех случаях снег — будь то реальный снег, снег-бумажки или белый, как снег, призрак — оказывается репрезентантом некой силы, сеющей обиды и посылающей угрозы.

Таким образом, Гоголь намеренно растушевывает социальные (и даже природные) различия, в русле реалистической прозы не сни-

1 Мотив косины, традиционно приложимый к обитателям ада, прозвучит в финале повести в связи с чиновником, который занял место умершего Акакия Акакиевича и который, по словам нарратора, писал «гораздо наклонее и косее» (с. 147).

55

мает их до конца, но старательно актуализирует общность и подобие персонажей и обстоятельств, экстраполируя одни и те же свойства и черты как на высших, так и на низших, как на животное или насекомое, так и на людей, как на природу, так и на человека. Тем самым художник словно бы поднимается над определением критический реализм, отступая от сиюминутной остроты проблемы, но усиливая линию вечности тех мирских и мировых проблем, которые он затрагивает в тексте (эпитет мирный прилагается Гоголем в повести к явлениям самого разного порядка). И в этой связи становится ясно, до каких высот поднялся Гоголь в понимании и осмыслении человека. Писатель в любом и каждом из героев (людей) признавал человеческое духовное начало, видел живые движения даже в букашке (мухе или таракане), различал в каждом персонаже этическое и безнравственное. На глубинном уровне текста он отказался от поверхностной социальной мотивации поведения героев, тем самым обнажая суть и природу человека, доводя их до религиозно-философских и мифопоэтических представлений о первочеловеке. Он сознательно переплетал светское и религиозное, не акцентировал разности православного и католического, мирского и сакрального, святого и грешного. Образ так называемого «маленького» человека у Гоголя не был маленьким, но вечным (как и сказано в тексте) — обыкновенным, привычным, незаметным, знакомым и потому неприметным. И очень объемным. Неслучайно, как это ни парадоксально звучит, образ Акакия Акакиевича Башмачкина столь явно — и откровенно для современников — вбирал в себя черты как характера самого Гоголя, так и судьбы его кумира и друга Пушкина (чин // шинель, камер-юнкер // титулярный советник, Медный Всадник с украденными хвостом // Башмачкин с украденной шинелью, черты внешности героя)1. Смертельный 1837-й год пришелся на время создания «петербургской (вслед за Пушкиным) повести» — письма Гоголя из Италии обнаруживают, как тяжело переживал Гоголь смерть своего «соавтора» в литературе2. Может быть, в том числе и потому так высоко трагично

1 С. Б. Бураго обратил внимание на характер портретирования героя. Внешняя черта Евгения из «Медного всадника» — «Собою бледен, рябоватый…», по наблюдению исследователя, «предвосхищает портрет гоголевского Башмачкина: “…чиновник нельзя сказать, чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват…”» (Бураго С. Б. Набег язычества на рубеже веков. К.: ИД Дмитрия Бураго, 2015. С. 467).

2 Из письмо Гоголя П. А. Плетневу от 28/16 марта 1837 г.: «…Всё наслаждение моей жизни, всё мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпри-

56

звучит финальная фраза повести: «И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его никогда и не было» (с. 147).

Между тем в 1842 г. Гоголь хотел и продолжал верить в то, что человек может и должен стать лучше. И писатель предпринимал усилия к тому. Среди прочего этой мечте был посвящен трехчастный идеалистический замысел «Мертвых душ». «Подлец» Чичиков мог, по Гоголю, стать благородным и честным человеком. Потому жалкий

иничтожный, как муха или таракан, Акакий Акакиевич поставлен Гоголем вровень с царями и властителями мира. В финале повести о герое сказано, что он был «существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь,

ина которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как об-

рушивалось на царей и повелителей мира...» (с. 147).

Однако к 1852 г., к моменту сожжения второго тома «Мертвых душ», Гоголь, вероятнее всего, отказался от фантастической идеи преображения человека, от дантевской утопии «ад — чистилище — рай». И, может быть, в начале 1840-х гг. повесть «Шинель» пока еще неопределенно и осторожно-туманно, но уже подсказывала писателю мысль о неосуществимости и непреодолимости прозреваемой им, как казалось тогда, светлой дороги.

«…куда ж несешься ты? дай ответ….»

нимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое, вот что меня только занимало и одушевляло мои силы…» (Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. Письма. С. 126).

57