Повести Н.В. Гоголя. «Нос». «Шинель». Образ, символ, семантика

ного1. То есть, подобно Акакию Акакиевичу, а может быть, и в большей мере, чем он, Петрович принадлежит аду и неизменно именуется «чертом» или даже «одноглазым чертом» (с. 128), смотрит «искоса» (с. 130) и «заламывает черт знает какие цены» (с. 128). Неслучайно, при первой встрече с читателем нарратор изображает Петровича безуспешно пытающимся продеть нитку в иголку, словно бы реализуя евангельскую притчу-метафору о том, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели <Петровичу> войти в Царство Божие»

(Мф: 19:24).

Заметим, что описывая приход Акакия Акакиевича к портному, Гоголь дважды — кольцеобразно и акцентировано — подчеркивает, что герой «взбирался по лестнице» (с. 128), то есть он поднимается наверх, а не спускается вниз, хотя поселить Петровича в каком-либо подвале писателю не стоило никакого труда. Лестничный пролет задает координатную сетку («серпянку», с. 127), благодаря которой должно произойти восхождение Акакия Акакиевича в чистилище. Неслучайно и то, что, выйдя от черта-Петровича, испуганный назначенной за шинель ценой в 150 рублей, Акакий Акакиевич «вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону…» (с. 131). И, вероятно, чтобы напомнить о роли чистилища — очищения, рассказчик сообщает, что на пути домой «дорогою задел его <Акакия Акакиевича> всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему» (с. 131). Необходимость очищения материализована писателем.

Обращает на себя внимание, что при изображении Петровича рядом с ним все время оказывается его жена, упоминание о которой («жена») трижды звучит в пределах двух соседних предложений и еще четырежды повторяется в следующем абзаце (с. 127–128). Присутствие «жены», наличие «жены», участие «жены» в делах Петровича в еще большей мере насыщает мотив сватовства Акакия Акакиевича, поиска им «подруги жизни», и акцентированно фокусируется вокруг образа жены (пусть пока и Петровича).

1 Отчество Петрович и настойчивое упоминание табака и табакерки рядом с этим героем порождает нестрогую аллюзию к личности и деяниям Петра Первого, завезшего в Россию табак. В контексте имени Пушкина и упоминания анекдота о «Медном Всаднике» Фальконе эта аллюзия на Петра I не кажется случайной. (Согласно черновым рукописям первоначально героя звали Петр. См.: Гоголь Н. В. Полное собр. соч.: в 14 т. М.: АН СССР, 1937–1952. Т. 3. С. 449). Упоминание же табакерки намечает связь образа Петровича с Чичиковым, обладателем «серебряной с финифтью табакерки» (с. 15).

41

Визит к Петровичу приводит Акакия Акакиевича к осознанию его рубежного положения: «Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговари-

вать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле,

самом сердечном и близком» (с. 131–132; выд. мною. — О. Б.). И на фоне этих проясненных мыслей героя вновь звучит слово «жена»: «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того... жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того...» (с. 132). В приведенном фрагменте (рядом с трижды (вновь трижды) повторенном в абзаце, как заклинание, словом «жена») появляется и другое важное в контексте повести слово — «сговорчивее», то есть нарратор словно подсказывает, что на уровне свадебного подсюжета речь начинает идти о сговоре (невесты). И впоследствии «всуну<тый> ему <Петровичу> гривенничек» (с. 132) оказывается как бы «сговоренным» подарком свату, роль которого в повести берет на себя портной Петрович. «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под апплике» (с. 132). Заметим, что ранее называвший старую шинель Акакия Акакиевича капотом, теперь Петрович (или повествователь) в данном обещании-заверении вообще никак не называет «обнову», оставляя простор для читательского воображения.

Между тем в описании будущей «обновы» появляется, вероятно, профессиональный портняжный термин, но скорее всего очень женское определение — «лапки под апплике». Сама звукопись портновской уловки заставляет вспомнить рассуждения «просто приятной дамы» и «дамы приятной во всех отношениях» в «Мертвых душах» о материи на платье: «Сестре <…> прислали материйку: это такое очарованье, которого просто нельзя выразить словами; вообразите себе: полосочки узенькие-узенькие, какие только может представить воображение человеческое, фон голубой и через полоску всё глазки и лапки, глазки и лапки, глазки и лапки... Словом, бесподобно!» (с. 180).

Условно говоря, «женский род» предмета состоявшегося сговора становится все более и более очевидным. И на этом фоне обостряется восприятие всех других женских коннотаций, которыми наделил

42

Гоголь предметный мир Акакия Акакиевича. Настает время вспомнить, что, по В. Далю, капот — это «вышедшее из употреб. женское верхнее платье, с рукавами и разрезом напереди», что слово «башмак» трактуется как обувь, которую «у нас носят <…> почти одни женщины…»1. В повести Гоголя обладательницами башмака (для маленькой женской ножки — башмачка) будут старуха-хозяйка (с. 140) и красавица, изображенная на картине в витрине магазина (с. 137). В этой связи привнесение в первоначальную предполагавшуюся фамилию персонажа — «Башмаков» — уменьшительного суффикса — «Башмачкин» — с еще большей выразительностью обрисовывает женский и женственный гардероб неперсонифицированной «подруги жизни» Акакия Акакиевича. Усиливает этот ряд ассоциация с названием известного цветка — «венерин башмачок».

Даже воротник из кошки — фольклорного и волшебно-мисти- ческого (в том числе древнегреческого) образа-символа девичьего перевоплощения — оказывается в данном контексте неслучайным2.

С момента вступления Акакия Акакиевича на новый виток «жизненной дороги» (с. 126) — ступени жизненной лестницы — в повествование входит слово «дух». Первое упоминание — герой «поник совершенно духом» (с. 132) — кажется, уводит от самого представления о душе и духе, но корректива в понимание этих сем обеспечивается уже только тем, что герой собирается духом, чтобы скопить необходимую денежную сумму для пошива шинели, то есть обретения «подруги жизни».

Накопление искомых 80 рублей описывается нарратором как сложный процесс ухаживания за невестой, ее завлечения и соблазнения. В связи с «ухаживаниями» герой вынужден сократить свои обычные расходы: он отказывается от чая по вечерам, не жжет свечи, старается ступать по мостовой по возможности легче, «чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок» (с. 133), то есть старательно приуготавливается к важному и торжественному моменту в своей жизни. Повествователь замечает, что «сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели» (с. 133–134). Нарратор отмечает, что «как

1 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Русский язык, 1981. Т. 1. А–З. С. 56.

2 Наряду с этим, в христианстве образ кошки вбирает коннотации тьмы и сатаны, что обеспечивает поддержку «родительской» роли черта-портного.

43

будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился <!>, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу» (с. 134). В представлении писателя, герой «сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли…» (с. 134).

Процесс ухаживания героя постепенно сменяется непосредственным действом сватовства. «В продолжение каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана» (с. 134). Весь возвышенный, приподнятый строй повествования обнаруживает, что речь идет не просто о шинели, но действительно о «приятной подруге жизни», о невесте, которую словно подыскивает для героя Петрович. Оттого сердце героя, «вообще весьма покойное, начало биться» (с. 134).

Мелькающие в тексте слова «дух», «духовно», «сердце», «огонь», «отважные мысли» становятся свидетельством перерождения героя, его возрождения и восхождения, готовности очиститься от грязи, избавиться от ветоши и, покинув ад, взойти в чистилище. Помня о параллельной работе Гоголя над «Мертвыми душами», можно обратиться к тексту поэмы и понять, что нечто подобное автор эксплицирует посредством переживаний Чичикова, случайно столкнувшегося на дороге с молодой и очаровательной блондинкой. Гоголь пишет в «Мертвых душах»: «Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее, или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на всё то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Везде, поперек каким бы ни было печалям, из которых плетется жизнь наша, весело промчится блистающая радость, как иногда блестящий экипаж с золотой упряжью, картинными конями и сверкающим блеском стекол вдруг неожиданно пронесется мимо какой-нибудь заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего,

44

кроме сельской телеги, и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, не надевая шапок, хотя давно уже унесся и пропал из виду дивный экипаж. Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так же скрылась. Попадись на ту пору вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юноша, гусар ли он, студент ли он или просто только что начавший жизненное поприще, и боже! чего бы не проснулось, не зашевелилось, не заговорило в нем! Долго бы стоял он бесчувственно на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и дорогу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и себя, и службу, и мир, и всё, что ни есть в мире» (с. 91). Именно так и происходит с немолодым уже Акакием Акакиевичем: «Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул “ух!” и перекрестился» (с. 134).

Как сказано в тексте, в течение полугода длятся ухаживания и сватовство Акакия Акакиевича. Торжественны и основательны выбор сукна, подкладки, «коленкору», что «был еще лучше шелку» (с. 134), кошки на воротник, которую «издали можно было всегда принять за куницу» (с. 135). Но особенно торжественен день обретения шинели

—повествователь называет его «самым торжественнейшим» (с. 135) в жизни Акакия Акакиевича. «Двойное видение» писателя позволяет ему воссоздать картину облачения в шинель как великое празднество дня свадьбы, пышность которого достойна одического слога.

По словам нарратора, Петрович явился с шинелью поутру, «перед самым тем временем, как нужно было идти…» (так и слышится

—идти в церковь, однако для Акакия Акакиевича — идти в департамент): «Вынувши шинель, он <Петрович> весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору» (с. 135).

Процедура одевания жениха и сам обряд бракосочетания словно сливаются, накладываются друг на друга и смешиваются в многообразии действий и впечатлений, моделируя сдвоенный, объемный план изображаемых событий.

Подобно свадебной процессии или подобно тому, как городские зеваки, желающие рассмотреть пышную церемонию поближе, Петрович, передавший в руки жениха невесту, вышел вслед за облаченным

45

в новую шинель, за только что повенчанным, усмехающимся «от внутреннего удовольствия» Акакием Акакиевичем и, «оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель» и «потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо» (с. 136). Заметим, Гоголь почти случайно произносит «в лицо», то есть Петрович словно бы действительно заглядывает в лицо свадебной процессии, жениху и невесте. Писатель охватывает и задействует оба плана повествования: как сюжетное, так и подтекстовое1.

Гоголевское уточнение о том, что Петрович, держа новую шинель обеими руками, набросил ее «весьма ловко на плеча» (с. 135), выглядит как будто бы излишним. Кажется, достаточно было сказать «весьма ловко набросил на него», но выражение «на плеча» словно пробуждает и актуализирует устойчивую формулу о женатом человеке — возложить заботу о ком-либо (жене, семье, детях) на его плечи.

Приход Акакия Акакиевича в департамент и встреча сослуживцами представлены Гоголем в столь же приподнятой тональности — далеко не сообразно тόлько приобретению новой шинели. Приветствия чиновников, изображаемые писателем, столь бурны и радостны, что и они сохраняют отсветы счастливого свершившегося торжества, которое словно бы только что состоялась на их глазах. «Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали… <…> Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую <…> Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала только улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно…» (с. 136). Столь же радостно, «с криком» (с. 138), как сказано у Гоголя, чиновники приветствовали появление Акакия Акакиевича и его новой шинели на вечернем домашнем чаепитии у помощника столоначальника. Акакий Акакиевич словно бы впервые выводит в свет свою избранницу.

Весь свадебный день Акакия Акакиевича изображен Гоголем «точно самый большой торжественный праздник» (с. 136). Герой возвратился домой «в самом счастливом расположении духа», «пообедал <…> весело», после обеда «уж ничего не писал» и даже «немножко посибаритствовал на постели» (с. 136). Позже в русской литературе И. С. Тургенев тем же глаголом охарактеризует одного из героев романа «Отцы и дети» — «Базаров работал, Аркадий сибаритствовал»

1 Мотив обряжения жениха не противоречит интерпретации его и как мотива обряжения покойника.

46

— и за этим предикатом встанет покойный мир обломовскокирсановских «дворянских гнезд», необременительного и благополучного поместного уклада, мечтательности юношеских грез и долгого покоя семейного счастья. Подобным же образом глагол «посибариствовал» создает портрет обновленного и просветленного Акакия Акакиевича, стоящего в шаге от того, чтобы обрести устойчивость и уверенность в новых обстоятельствах открывшегося для него чистилища. В пределах гоголевского метатекста, в обстоятельствах сожженного второго тома «Мертвых душ», можно гипотетически, но с определенной долей уверенности говорить о том, что одним из условий перерождения-очищения Чичикова в «дантовом» втором круге, вероятно, должна была быть влюбленность героя и последующая женитьба. В традиции русской литературы любовь всегда оставалась мерилом живой, а не мертвой души, горящего огнем сердца («огонь порою показывался в его глазах», «сердце… начало биться»).

Еще недавно текст Гоголя отмечал значительность на лице портного Петровича: «В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново» (с. 135). Спустя некоторое время сюжет повести приведет Акакия Акакиевича в поисках утраченной шинели к «одному значительному лицу» (с. 142). Теперь же, с шинелью (подругой, женой, супругой) на плечах, и Акакий Акакиевич обретает некоторую значимость и значительность.

В дальнейшем Гоголь показывает, что Акакий Акакиевич ведет себя уже как другой — женатый — человек, позволяет себе вольности и поступки, которых наверняка избегал бы в прежнее время. Герой отправляется в гости к помощнику столоначальника, проходит по улицам, где прежде не бывал, и писатель подмечает, как герой «остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой» (с. 137). Фривольность картинки, обнаженная нога красивой женщины, снятый башмачок (уже упоминаемый прежде «башмак»), образ подглядывающего за кокеткой угодника бросают проекции и на статус самого Башмачкина — тоже «с любопытством»

47

подглядывающего и теперь тоже проявляющего внимание к женщинам (чуть раньше по тексту нарратор говорит об Акакии Акакиевиче, что тот даже заметил «дам, красиво одетых», хотя прежде о нем сообщалось, что «ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице»; с. 125). Дважды повторенный глагол «усмехнулся» (с. 138), восклицание «Ну уж эти французы!..» (с. 138) аккумулируют игривый флер увиденной картины в той же мере, что и репрезентируют новую грань характера (почти легкомыслие) обновленного и пробужденного1 героя. Неслучайно, на обратном пути из гостей «Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения» (с. 139). По словам нарратора, сам герой был удивлен «неизвестно откуда взявшейся рыси» (с. 139).

Акакий Акакиевич условно оказывается как бы на следующей ступени не столько иерархической лестницы (ибо чин его сохранил status quo), сколько на новой ступени его человеческого развития, он словно увидел чистилище. Оказавшийся в центре города, он окружен светом: «на улице <…> было светло», везде показывались «длинные струи света» (с. 139), «на лестнице светил фонарь» (с. 138), в квартире сослуживца-чиновника горели «свечи» (с. 138). И хотя вечернее собрание сослуживцев (в шинелях «с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами»; с. 138) не особенно увлекает непривычного Акакия Акакиевича («начал зевать, чувствовать, что скучно»; с. 138), но два бокала шампанского дали и ему ощутить, «что в комнате сделалось веселее» (с. 139).

Полнощное возвращение героя на окраину в съемную квартиру с хозяйкой (где-то в районе Калинкина моста) связывается Гоголем со сказочными двенадцатью часами ночи («уже двенадцать часов», с. 139), как, например, в «Золушке», в сказке, непосредственно связанной с переодеваниями. В полуночный час герой снова оказывается в адовом пространстве — среди «темных» и «пустынных улиц», «глухих и уединенных», где «нигде ни души», где «чернели ставнями» заснувшие лачужки, где «сверкал только один снег по улицам» (с. 139). Причем образ снега в данном случае не несет цветовой коннотации света и белизны, скорее актуализирует ассоциации холода и мороза.

1 Об Акакии Акакиевиче повествователем несколько раз сказано, что он «был как во сне» (с. 130, 131).

48

Воссоздаваемый образ ада нарратор непосредственно связывает со «страшною пустынею» огромной площади, которую предстоит пересечь герою в кромешной тьме, в дальнем конце которой «мелькал огонек какой-то будки, которая казалась стоявшею на краю света» (с. 139). Герой словно преодолевает ту границу, что разделяет ад и чистилище, ощутив свет последнего, но (до новых времен) должного вернуться в темноту прежней жизни. Подобно душе, ожидающей воскрешения, Акакий Акакиевич вынужден снова погрузиться во тьму и вновь подвергнуться унижениям и мучениям, чтобы получить полное прощение грехов и достичь освобождения от них.

В рамках «свадебного сюжета» повести Акакий Акакиевич спешит домой, потому что «уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать» (с. 139). Радость обретения им «приятной подруги жизни» толкала его поскорее вернуться домой и насладиться радостью общения с ней. Однако грабители — «какие-то люди с усами» (с. 140) — крадут его счастье, лишают его радости обладания шинелью, он «ограблен бесчеловечным образом» (с. 144). Неперсонифицированные, лишенные очертаний фигуры грабителей заменены Гоголем только ощущениями героя — вновь холода и снега: поле-площадь, «точное море», было «холодно», он упал «навзничь на снег», «бок и грудь и все панталоны <Акакия Акакиевича> были в снегу» (с. 140). В глазах у него «затуманило» (с. 140). Вечный враг петербуржцев — «наш северный мороз» (с. 126), темнота и холод (почти ада) совместились и слились в представлении героя с образами врагов-грабителей. Символические черты природной образности — мороз // враг, холод // ограбление — привносят в текст Гоголя устойчивые коннотации вечности и всеобщности.

Последующие поиски героем помощи и поддержки, хождение по канцеляриям и присутственным местам с целью возвращения шинели вновь насыщаются в повествовании чертами некоей стихии. Так, «распекания» генерала, одного значительного лица, в своей силе и беспощадности непосредственно и напрямую трансформируются в образ морозной вьюги: «Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног <как от холода>. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров» (с. 145–146). Отсутствие какой-либо помощи бедному чиновнику репрезентируется в образе ветра: «…ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков» (с. 146).

49

Инфернальные черты, воплощенные в стихиях тумана, моря, ветра, мороза, вихря, дополняются зооморфными образами, традиционно корреспондирующими с адом. «Вмиг надуло ему в горло жабу» (с. 146). Текст наполняется словоформами, которые включают в себя семы огня: «распекать», «горячка», «жар» (с. 146) — напоминая о пламени-костре, поддерживаемом чертями в аду. Кольцевое обрамление повести, намеченное и сформированное образом будочника с алебардой, упомянутого в связи с событиями начала повести и её финала (с. 131, 140), дополняется кольцом (кругом — как семь кругов ада), сформированным образом капота, от которого уходил и к которому вынужден был вернуться Акакий Акакиевич1. И этот круг (эти круги) замкнут близким к капоту по звучанию словечком-диагнозом медиканемца, посетившего больного, — капут (с. 146)2, то есть смерть.

Герою Башмачкину не удалось преодолеть границы ада и чистилища — он остается в аду, потому столь естественно и органично, ожидаемо и мотивировано его появление в финале повести в образе мертвеца. С одной стороны, герой-призрак взыскует «награду за <его> непримеченную никем жизнь» (с. 147), ищет справедливости в ином мире, не найдя ее среди людей. Но, с другой стороны, — в рамках сказочного сюжета о поиске невесты — герой-мертвец возвращается, чтобы отыскать свою «подругу», вызволить ее из рук похитите- лей-«врагов» (ср. сюжет баллады «Ленора», использованный В. А. Жуковским в «Людмиле» и отчасти в «Светлане»). Только совмещение этих двух планов («твоей-то шинели мне и нужно!», с. 150) и приносит успокоение гоголевскому герою — «с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам» (с. 151).

Между тем свести содержание повести «Шинель» преимущественно к мотиву мщения, к образу «маленького человека», задавленного несправедливостью действительности (прежде всего государственной машины), как принято в современной (в том числе высшей) школе, нельзя. Обращает на себя внимание, что, моделируя множественность ситуаций и картин, сюжетов и ходов, образов и деталей, Гоголь удваивает и утраивает их, копирует и множит. Причем делает это с намеренным желанием стереть сословные рамки. Так, описывая

1 Ту же «кольцевую» функцию берет на себя и образ мухи, появляющийся снова

уже после смерти Башмачкина (с. 147).

2 По Далю, слово капот имело вариативную форму капут. См.: «Капот, или правильнее капут…» (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка.

Т. 2. И–О. С. 96).

50