Повести Н.В. Гоголя. «Нос». «Шинель». Образ, символ, семантика

Впервые «Шинель» была опубликована в «Сочинениях Николая Гоголя», вышедших в Петербурге в 1842 г. Подзаголовок «петербургская повесть» был унаследован Гоголем от жанровой дефиниции «Медного всадника» А. С. Пушкина, высоко почитаемого Гоголем, так же как пушкинское называние поэмы «Евгений Онегин» «романом в стихах» вызвало к жизни необычное определение романа «Мертвые души» как поэмы.

По утверждению специалистов, «в первоначальном варианте “Шинель” называлась “Повестью о чиновнике, крадущем шинели”» и «носила явно юмористический характер»1. Однако замена вожделенного ружья из реальной жизненной истории на шинель, которая составила центральный мотив окончательного варианта повести, со всей определенностью свидетельствовала о том, что если иронический посыл и существовал и даже сохранился в тексте, то он очень скоро и весьма серьезно трансформировался — в философизированное повествование о человеке.

Литературный контекст современных Гоголю повестей, в которых использовались чиновничьи анекдоты и в рамках которого вызревала идея «Шинели», по наблюдениям исследователей, был обширен2. Среди ситуативно и отчасти (или отдаленно) концептуально близких текстов литературоведами называются произведения М. Загоскина, В. Ушакова, Н. Греча, В. Даля, А. Тимофеева, В. Соллогуба, И. Панаева, Н. Павлова, А. Мицкевича, А. Пушкина, В. Жуковского и мн. др. Однако существенное (если не определяющее для писателя) значение обретает и то важное обстоятельство, что работа Гоголя над «Шинелью» шла параллельно с работой над «Мертвыми душами», в непосредственной близости к ним. Нет необходимости доказывать, что не повлиять на «Шинель» поэма «Мертвые души» не могла — идейные, образные и мотивные переклички с романом отчетливо обнаруживают себя в тексте «петербургской повести».

Исследователи давно обратили внимание, что изображение Петербурга в «Шинели» пронизано мотивами потусторонней, почти загробной, мертвенной жизни. Одни связывали эту мотивику с мистикой Петербурга, с царицыным проклятием «Быть городу пусту…», другие — с художественным намерением писателя создать образ

1 Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1984. Т. 3. Повести. С. 326.

2 См.: Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. 2-е изд., испр. и расшир. М.: Изд-во РГГУ, 2002. 686 с.

31

мертворожденного чиновника и города-некрополя1. Между тем если вспомнить об одновременной работе Гоголя над первым томом «Мертвых душ», то есть условно над томом-«адом», то становится понятным, что и в «петербургской повести» Гоголя «Шинель» могли проявиться (отчасти) те же интенции художника, найти воплощение сходные или созвучные представления.

Принято считать, что в центре повести «Шинель» стоит образ «маленького человека», безжалостно задавленного столичным городом и погубленного равнодушием чиновничьего мира. В литературоведении сложилось устойчивое представление о том, что образ гоголевского героя развивается в традиции пушкинского вектора его «маленьких людей», среди которых станционный смотритель Самсон Вырин и бедный Евгений из «Медного всадника»2. Однако наблюдения над текстом приводят к несколько иной интерпретации образа главного героя «Шинели», позволяют говорить о репрезентации более обширных идей и мотивов (как у Пушкина, так и у Гоголя).

Обращает на себя внимание, что повесть Гоголя насквозь пронизана словами-маркерами, которые придают повествованию характер всеобщности, константности и обычности — «всякий» и «какойто» (в значении каждый), «обыкновенно» и «обычай» (то есть всегда), «как известно» и «бывало» (то есть привычно и знакомо) и др. Примечательно, что открывается повесть словами — «в одном департаменте служил один чиновник» (с. 121)3, то есть в «одном из…» многих (подобных) департаментов, изначально привнося в повествование оттенок типизации и универсализации. По существу, писатель прибегает к фольклорно-обобщенной формуле сказочного повествования о некотором царстве, некотором государстве (особенно в связи с многочисленными оговорками «если не изменяет память…»), на подтекстовом уровне порождая представление о начале жизненного путешествия героя, то есть по сути экстраполируя в текст повести уже найденный и используемый в романе образ жизни-дороги (еще ранее

— в комедии «Ревизор»). Неслучайно, мотив пути-дороги будет не-

1 См. напр.: Вайскопф М. Я. Некрополь // Вайскопф М. Я. Сюжет Гоголя: Морфология. Идеология. Контекст. С. 429–431.

2 Пушкинские аллюзии (вслед за жанровой дефиницией «петербургская повесть») действительно широко разбросаны по всему тексту «Шинели». Одна из самых броских и очевидных — упоминание уже в самом начале повести анекдота об отрубленном хвосте фальконетова «Медного Всадника».

3 Здесь и далее цитаты приводятся по изд.: Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1984. Т. 3. Повести, — с указанием страниц в скобках.

32

броско, но выразительно вычерчиваться на протяжении всей повести. Потому именование героя — Акакий Акакиевич, основанное на повторении имени и отчества, наряду с другими сущностными коннотациями, становится в том числе и указанием на продолжение пути, предпринятого предками героя и продолженного им самим.

В этой связи не случаен эпитет, которым наделяет героя Гоголь,

— вечный титулярный советник: не снимающий представления о должностном статусе чиновника, но и не противоречащий выявлению его вечной, то есть обыкновенной, обычной, человеческой составляющей.

Исследователи многократно искали и предлагали (нередко сообразно собственному исследовательскому намерению) поэтическую этимологию имени героя, логично обращаясь к ономасиологии и устанавливая связь с древнегреческими корнями — «не делающий зла», «неплохой». В этой связи первоначальная фамилия задуманного героя — Тишкевич — словно бы усиливала «тихую» слагаемую характера и образа создаваемого героя: Акакий Акакиевич «отличался всегда тихостью голоса» (с. 131) и ходил «тихо» (с. 139).

Между тем Гоголь самым непосредственным образом указал на «прототип» героя, заметив, что «родился Акакий Акакиевич против ночи <…> на 23 марта», то есть ночью 22 марта — в день св. Акакия.

в Риме, то обращение к григорианскому календарю, принятому в Европе раньше, чем в России, становится объяснимым. (Примерно в том же ключе можно рассматривать и дантевский католический образный ряд «ад — чистилище — рай», не принимаемый православием, но использованный Гоголем в «Мертвых душах».) Иными словами, писатель со всей определенностью ориентировал читателя на жизнеописание святого Акакия (Синайского) как пример терпения и послушания и одновременно порождая аллюзию на вечный тип св. Акакия, «не умершего» и после «отошествия ко Господу»1.

Из трактата Иоанна Лествичника: «<…> Великий Иоанн Савваит сообщил мне вещи, достойные слышания <…> Он рассказал мне следующее. “В обители

1 На связь образа Акакия Акакиевича с сюжетом Иоанна Лествичника указывала Чинция де Лотто (см.: Лотто де Ч. Лествица «Шинели» // Вопросы философии. 1997. № 8. С. 58–83).

33

моей в Азии, в которой я находился прежде, нежели пришел сюда, был один старец весьма нерадивой жизни и дерзкого нрава <…>. Не знаю, каким образом приобрел он себе ученика, юношу по имени Акакий, простого нрава, но мудрого смыслом, который столько жестокостей перенес от сего старца, что для многих это покажется невероятным. Ведь старец мучил его ежедневно не только укоризнами и ругательствами, но и побоями; терпение же послушника было не безрассудное. Видя, что он, как купленный раб, ежедневно крайне страдает, я часто говаривал ему, при встрече с ним: “Что, брат Акакий, каково сегодня?” — В ответ на это он тотчас показывал мне иногда синее пятно под глазом, иногда уязвленную шею или голову; а как я знал, что он — делатель, то говаривал ему: “Хорошо, хорошо, потерпи и получишь пользу”. Прожив у своего немилосердного старца девять лет, Акакий отошел ко Господу и погребен в усыпальнице отцов. Спустя пять дней после этого наставник его пошел к одному пребывавшему там великому старцу и говорит ему: “Отче, брат Акакий умер”. Но старец, услышав это, сказал ему: “Поверь мне, старче, я сомневаюсь в этом”. “Поди и посмотри”,

— отвечал тот. Немедленно встав, старец приходит в усыпальницу с наставником блаженного оного подвижника, и взывает к нему, как бы к живому (ибо поистине он был жив и после смерти), и говорит: “Брат Акакий, умер ли ты?” Сей же благоразумный послушник, оказывая послушание и после смерти, отвечал великому: “Отче, как можно умереть делателю послушания?” — Тогда старец, который был прежде наставником Акакия, пораженный страхом, пал со слезами на землю; и потом, испросив у игумена <…> келию близ гроба Акакиева, провел там остаток жизни уже добродетельно, говоря всегда прочим отцам: “Я сделал убийство”. <…>» («Лествица»).

Любопытно, что, говоря о времени рождения Акакия Акакиевича (по свидетельству очевидцев, имя Акакий было весьма популярным в ХIХ в.), Гоголь из пятнадцати, имеющихся в году, как было отмечено выше, именинных дней Акакия избирает март. Подобное обстоятельство вряд ли может быть случайным, если вспомнить, что сам Гоголь родился 20 марта, почти или в непосредственной близости «против ночи <…> на 23 марта».

Между тем Акакий Акакиевич у Гоголя — один чиновник, служащий в одном департаменте, под началом «одного директора» (с. 124), он — вечный титулярный советник. В плане усиления вечностных и аккумуляции константных слагаемых немаловажным оказывается и то обстоятельство, что по долгу службы герой занимается переписыванием, то есть копированием, тиражированием, умножением уже готового, имеющегося и существующего. (Заметим, что любовь к переписыванию и редкой красоты каллиграфический почерк были свойствами характера и натуры самого Гоголя — он «…любил сам переписывать, и переписывание так занимало его, что он иногда переписывал и то, что можно было иметь печатное. У него были це-

34

лые тетради (в восьмушку почтовой бумаги), где его рукою каллиграфически были написаны большие выдержки из разных сочинений»1.) Подобно тому, как Акакий Акакиевич стал повторением (судьбы, биографии, характера) своего отца, так и переписываемые героем бумаги — каллиграфические «сыны» титулярного советника

— суть копии уже имеющихся оригиналов. Другими словами — Акакий Акакиевич, переписчик бумаг, сам оказывается героем-текстом. Неслучайно, по характеристике нарратора, «в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его» на бумаге (с. 124). По наблюдениям рассказчика, герой не всегда замечал, что «он не на середине строки, а скорее на средине улицы» (с. 125). Высказывания персонажа преимущественно состоят не из знаменательных, но служебных частей речи, усиливая впечатление от копийности, то есть повторённости и размноженности персонажа: «Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения...» (с. 129).

С момента первого знакомства читателя с героем нарратор акцентирует черты вечности и данности избранного персонажа, его константность, узнаваемость и обыкновенность. Неслучайным кажется то, что канцелярская должность, избранная писателем для героя, вошла в чиновничий фольклор. Характеризуя персонаж, рассказчик сообщает о том, что «выслужил он, как выражались остряки, <…> пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу» (с. 124). С одной стороны, Гоголь воспроизводит известную и бытовавшую в ХIХ веке поговорку о знаке отличия титулярного советника, носимом на вицмундире, — о «пряжке в петлице», но с другой стороны, упоминание геморроя обозначает еще одну неброскую связь автора и героя, ибо в письмах Гоголя довольно часто звучат упоминания о его «геморроидальных добродетелях»2.

Любопытно и то обстоятельство, что гражданский чин титулярного советника в 1830-х годах соответствовал придворному чину ка- мер-юнкера. Последующая ассоциация в отечественном (национальном) сознании неизбежно пробуждает имя А. С. Пушкина и заставляет задуматься о семантике литературного типа так называе-

1 Тарасенков А. Т. Последние годы жизни Н. В. Гоголя // Вересаев В. В. Гоголь

вжизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. М.:

Московский рабочий, 1990. 640 с. С. 513.

2 См. напр., письмо А. С. Пушкину от 23 декабря 1833 г. (Гоголь Н. В. Собр. соч.:

в8 т. Т. 8. Письма. С. 69).

35

мого «маленького человека» и усомниться в релевантности его облегченной социологизированной (конфронтальной) трактовки. В рамках гоголевского текста легко разглядеть и признать (более или менее) сознательную метонимическую аллюзию на пушкинский камерюнкерский вицмундир1 (куртку, шинель и т.п.) и расслышать мысли о собственном — гоголевском — положении «маленького <обыкновенного, каждого, любого> человека» в обществе. Неслучайно геройрезонер во второй редакции «Развязки Ревизора» с болью произносит: «Дайте же мне почувствовать, что и мое поприще так же честно, как и всякого из вас; что я также служил земле своей, что не пустой я был скоморох, но честный чиновник великого божьего государства…»2

Наряду с «обытовленными» приметами вечности в тексте повести с первых же эпизодов начинает обозначаться и бытийная, высоко сакральная вечность: появляются мотивы библейского плана — «священное имя», произносимое «всуе» (с. 121), мотивы святого мученичества (в том числе мученика Хаздазата), святого крещения, святцев и проч. Исследователи неоднократно подчеркивали наличие в тексте «христианско-этической окраски», намечали черты образа «Христа-бедняка» (Ф. Дриссен).

Бытовая и бытийная вечность типа (и образа) героя подчеркивается и тем, что, казалось бы, герой-старик (ему «уже за пятьдесят лет», с. 145) время от времени сравнивается в гоголевском тексте с ребенком, с вечным типом вечного ребенка, будь то ребенок обыкновенной женщины, Богоматери или в более широком смысле — дитя Божье. Неслучайно герой Гоголя говорит не просто «тихо», но «…почти умоляющим голосом ребенка…» (с. 130), «преклоняющим на жалость» (с. 123). Отсюда явные библейские мотивы «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» (с. 123) и еще более точное и цитат-

ное «Я брат твой…» (с. 123–124)3.

1 Пушкин высочайшим указом был пожалован в титулярные советники в декабре 1831 г., в звание камер-юнкера — в декабре 1833 г.

2 Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 4. Драматические произведения. С. 381.

3 Ср.: «Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22:36–40). Образ же молодого человека, «пронзенного» виденным (с. 123), «проникающими словами» Акакия Акакиевича (дважды использован эпитет «проникающие») сопоставим с образом св. Себастьяна (особенно если вспомнить полотна Тициана или Перуджино, где святой дважды пронзен стрелами, и помнить, что завершение работы над повестью имело место в Италии).

36

Таким образом, уже в самом начале повествования в тексте «Шинели» намечается антитеза: вечное ↔ сиюминутное, мертвое ↔ живое, молодое ↔ старое, демоническое ↔ сакральное, в конечном счете (через посредство множественности деталей) — адское ↔ райское. Иными словами, подобно тому, как это было запрограммировано в поэме «Мертвые души», в повести «Шинель» намечается очень похожая, едва ли не параллельная путь-дорога от ада — через чистилище — к раю, по которой (подобно Чичикову) мог бы пройти Акакий Акакиевич.

Если согласиться со специалистами, что первоначально повесть Гоголя «носила явно юмористический характер» (с. 326), то последующее («позднее») привнесение в нее т.н. «гуманного эпизода», сцены с молодым чиновником, наблюдавшим издевательства над Акакием Акакиевичем и давшим себе зарок никогда не участвовать в подобном, порождает возможность осознать модерацию писательского замысла. Автор не был намерен показать некротический тип «загробного мстителя» (М. Вайскопф), не собирался обличить типаж «ущербного» и «ограниченного» героя (Д. Менделеева), не писал «ядовитую» пародию на священный текст (Г. Селин), но выписывал образ обыкновенного (маленького не в социальном, а в общечеловеческом, вселенском масштабе) героя, оставляя для него возможность пройти путь из ада в чистилище — и далее подняться в рай.

Сожженный второй том «Мертвых душ» не оставляет материала понять, каким образом предполагал Гоголь провести Чичикова из ада в чистилище. Однако сопоставление поэмы-романа с повестью «Шинель» позволяет судить об одной из таких перспектив.

Характер (около)сказочного зачина повести — в некотором царстве, в некотором государстве // в одном департаменте один чиновник

— создает проекцию ослабленной, но видимой фольклоризированной наррации, намечает пунктир сказово-сказочного типа повествования. Выражения «само собою случились такие обстоятельства» (с. 122), «неестественная сила» (с. 123), «чудно» (с. 138) и др. поддерживают атмосферу и напряжение сказочного (под)сюжета.

События, происходящие с героем по имени Акакий Акакиевич, воссозданы повествователем изначально как сказочные и ирреальные. Точнее — течение событий в жизни персонажа опосредовано сказочными законами: все происходит «само собою», «чудно» и единомоментно. Рождение и взросление героя слиты автором в единый акт творения: «он, видно, так и родился на свет уже совершенно гото-

37

вым…» (с. 123)1. «Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить...» (с. 122).

Герой пребывает в некоем таинственном пространстве, которое со всей очевидностью несет на себе черты ада. Как верно заметили исследователи2, даже рождению героя сопутствует мотив мертвенности: он произведен на свет матушкой-чиновницей, которая в нарушение природных законов «стара» и «мертва» — в рассказе о появлении на свет Акакия Акакиевича мать-родительница дважды названа «старухой» и дважды «покойницей» (с. 122).

И должностная служба героя исполняется в «адских» условиях. Неслучайно, образ одного департамента до деталей точно воспроизводит образ другого департамента, который изобразил Гоголь в первом

—адовом — томе «Мертвых душ»3. Вплоть до того, что в рассуждениях о чудесных превращениях чиновников перед лицом начальства появляется тот же выразительный образ-коррелят, что и в «Шинели»

—сравнение Акакия Акакиевича с мухой (с. 123)4. В «Мертвых ду-

шах»: «…сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!» (с. 48)5.

Между тем отношение к службе Акакия Акакиевича охаракте-

ризовано нарратором как состояние «человека, который <…> жил <…> в своей должности» (с. 124)6. Переписывание для героя составляло «какой-то свой разнообразный и приятный мир» (с. 124). Во время писания «наслаждение выражалось на лице его»: «некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был

1 Данный прием будет унаследован М. Е. Салтыковым-Щедриным. См. напр., сказку «Как один мужик двух генералов прокормил…»: «Служили генералы всю жизнь в какой-то регистратуре; там родились, воспитывались и состарились, следовательно, ничего не понимали. Даже слов никаких не знали, кроме: ”Примите уверение в совершенном моём почтении и преданности”…» (и т. д.). Напомним, что один из чиновников у Салтыкова-Щедрина — «служил <…> учителем каллиграфии».

2 См. напр.: Вайскопф М. Я. Некрополь. С. 429–431.

3 Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 5. Мертвые души. С. 140–141.

4 Впоследствии Акакий Акакиевич будет сравнен с тараканом (с. 128).

5 Заметим, что и имена в чиновничьем мире «Мертвых душ» так же тавтологичны и дублетны, как и в «Шинели»: Федосей Федосеевич, Михей Михеич, или Антон Антонович, Лука Лукич и др.

6 Ср.: «Никакое развлечение, никакая страсть не в состоянии была на минуту овладеть моею душою и отвлечь меня от моей обязанности. Для меня нет жизни вне моей жизни» (из письма Гоголя В. А. Жуковскому от 16 (28) июня 1836 г. из Гамбурга. Гоголь Н. В. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. Письма. С. 154).

38

сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами <…> Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники…» (с. 124)1. Однако, по словам нарратора, Акакия Акакиевича не влечет чин статского советника, он вполне удовлетворен своим нынешним положением: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь» (с. 124). Возвращаясь вечером на квартиру, отужинав, герой «вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом», «если же таких не случалось, он снимал нарочно, для собственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу» (с. 125). Как резюмирует нарратор, «вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало» (с. 124). То есть исходная позиция героя хотя и окрашена чертами адова пространства, тем не менее определена как органичная, естественная, по-своему бытийная для персонажа. Герой устойчиво стоит на этой почве, хотя и подвергается унижениям и оскорблениям со стороны начальства, сослуживцев-остряков, проезжего кучера, домашней хозяйки или даже «лошадиной морды» (с. 125).

Завершая рассказ о неизвестно как сложившейся, но привычно текущей жизни Акакия Акакиевича, повествователь заключает: «Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге…» (с. 126).

Как уже отмечалось, заглавная синекдоха — «Шинель» — позволяет за поэтическим тропом видеть образ самого героя, одного чиновника. Партикулярная шинель выступает своеобразным заместителем Акакия Акакиевича, подобно тому как в «Мертвых душах» «куртка» (например, в эпизоде оформления купчей) подменяет и вытесняет образы чиновных регистраторов и советников, с которыми встречаются Чичиков и Манилов — каких-нибудь Федосея Федосеевича или Ивана Ивановича2. Однако образу шинели в повести (в сравнении с романом) придана Гоголем некая более сущностная

1 Любопытно, что рядом с чином титулярного советника Гоголь выбирает чин статского советника. Заметим, что если гражданский чин титулярного советника, как уже было сказано, соответствовал придворному чину камер-юнкера после 1809 г., то именно чин статского советника соответствовал камер-юнкеру до 1809 г. Аллюзия на чин Пушкина словно удваивается.

2 Так в «Шинели» звали крестного отца Акакия Акакиевича, кума матери героя.

39

роль и функция. Неслучайно повествователь замечает: «Он <Акакий Акакиевич> не думал вовсе о своем платье» (с. 124). Символическое наполнение образа шинели в значительной мере превосходит семантику образа-детали куртка или, например, галоши (которые как знак состоятельности их владельцев заполнили прихожую помощника столоначальника, к которому был зван на вечер Акакий Акакиевич; с. 138). Более глубокий семантический смысл образа шинели в повести ощутим и рельефен.

Незаметно, но настойчиво с самых первых строк повести в тексте начинают звучать слова-знаки, которые постепенно и маркированно выстраиваются в мотив сватовства и женитьбы. (Казалось бы беспочвенная) шутка сослуживцев-озорников о семидесятилетней хозяйке Акакия Акакиевича — «когда будет их свадьба» (с. 123) — задает начало формированию свадебного мотива и находит свое последующее воплощение во множественности смысловых деталей. Отношение героя к службе «ревностно» и «с любовью» (с. 124) обеспечивает и приуготовляет последующую «любовную» линию сказочного подсюжета (подобно тому, как живые маленькие бегающие глазки Плюшкина, похожие на мышек, становятся для исследователей залогом возможного последующего перерождения «прорехи на человечестве» во втором томе «Мертвых душ»). Условно — если старый изношенный «капот» был знаком-символом «ада», первого этапа жизни персонажа, то «приятная подруга жизни» шинель воплощает переход героя на новый этап, которым, вероятно, в параллель к «Мертвым душам», должно (было) стать чистилище.

Помощником в обретении «подруги жизни» у Гоголя оказывается Петрович, «портной, живший где-то в четвертом этаже по черной

с «кривым глазом» и «рябизной по всему лицу» (с. 127), насквозь пронизано коннотациями темной чертовской силы. Даже в изображении большого пальца голой ноги Петровича «с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп» (с. 128) нарратор использует ассонансно-аллитерированные слова «череп черепахи», тогда как правильнее, вероятно, было бы сказать «панцирь черепахи» — но номинант «череп» звучит страшнее и характерологичнее. На шее героя, порождая образ висельника-самоубийцы, «висел моток шелку и ниток», «на коленях была какая-то ветошь» (с. 128). Табачный дым, «ладан сатаны», окутывает всю фигуру порт-

40