Общественность в России накануне Великих реформ. Учебное пособие

Приложение

Ученое начальство вследствие тех и других обстоятельств обратило исключительно внимание на внешнюю сторону своих заведений, что для него, разумеется, легче, на форму, на так называемую нравственность, то есть наружность, страдательную покорность. Всякое отклонение от правила казалось ему странным и преследовалось; дарования не ободрялись, а унижались. Об ученье, за которое не случалось взыскание, перестало оно заботиться: лишь бы комнаты были чисты, и ученики тихи, не подавали б повода ни к каким, так называемым историям. Беспечность, леность и посредственность ободрились, и невежество с гордостью подняло голову, ученье упало, и начали выходить из всех наших учебных заведений люди не воспитанные, а дрессированные, машины, лицемеры, такие исполнители, которых достаточно было на обыкновенное время, а чуть обстоятельства стали помудренее, так и не сыскалось ни в котором ведомстве, за кого взяться, даже в военном, бывшем предметом всех попечений; без настоящего образования оно показало всю свою жалкую несостоятельность.

В уважение всех сих несчастных мер внешнее наблюдение вверялось без разбору людям, пожалуй, нравственным или благонамеренным, но не просвещенным в надлежащей степени и не имевшим понятия, что такое народ, государство, наука, учение, что такое время, дух времени и его требования. Близорукими и пристрастными своими распоряжениями они довершили расстройство и в пять-шесть лет довели его до крайней степени. Нельзя без горести смотреть на наши университеты, хоть и богатые познаниями и талантами всех родов, и наши гимназии, помещенные в великолепных чертогах, особенно для директоров, инспекторов и экономистов.

Литература после своих петербуржских оргий, заслуживавших действительное осуждение, подверглась такому же гонению. Предписание за предписанием, и в Высочайших уставах не осталось ни одной живой строки. Ни о каком предмете богословском, философском, политическом нельзя было писать. Никакого злоупотребления нельзя стало выставлять на сцену, даже издали; никакой мысли, которую можно бы приложить к настоящему времени в похвалу или порицание, – все равно не пропускалось. Самые легкие намеки подвергались страшному нападению. Целые пери-

121

Приложение

оды истории исключены, а о настоящих сословиях, ведомствах и думать было страшно. Довольно сказать, что старые писатели подвергались новой строгой цензуре: и какие же писатели? Кантемир, Державин, Карамзин и Крылов. Классики: Платон, Эсхил, Тацит не избегли запрещения – и литература упала, ограничилась только посредственными или гадкими повестями, где позволялось еще попирать подчас все священное, точно как и во французских водевилях и драмах, кои так любит наш большой свет, столько уважающий приличия. Книжная торговля в последние лет пять представляет одни банкротства. Сама публика пропиталась цензурным духом, и всякое сочинение, по какой бы то части ни было, лишь бы показывало в сочинителе самобытность, должно было подвергаться всем возможным кривым толкованиям, так что порядочные люди решились молчать, и на поприще словесности остались одни голодные псы, способные лаять или лизать.

Печатать стало ничего нельзя, а говорить еще менее, ибо незваных слушателей даже больше, чем привилегированных цензоров. Малейший знак неудовольствия вменялся в преступление или неприятность. Во всяком незнакомом человеке предполагался шпион, и печатью молчания запечатались все уста. Да и говорить не о чем: о политике не нужно, о правлении нельзя, о словесности нечего, о театре скучно – зеленые ломберные столы заменили все кафедры и трибуны, а карты, карты, единственное утешение, драгоценный предмет глубоких размышлений и горячих прений, сладчайшее занятие, единственное искусство, покровительствуемое правительством, сделались для благородного русского дворянства самым важным препровождением времени, дороже всех хартий и конституции, настоящий Habeas corpus в буквальном смысле слова!

Тайная наша полиция со времени своего основания вверялась людям большей частью добродушным, и в 30 лет найдутся немногие примеры страдальцев от ее действий, кроме нескольких молодых людей, более или мене виноватых по легкомыслию или невежеству, но вредна и пагубна идея ее существования, удушлив страх, хоть и не основательный, ею внушаемый! Филипп II давно истлел в гробу; но дух его носится тягостной мглой над несчастной Испанией, и она не может приподняться нравственно после его

122

Приложение

инквизиционного угнетения. Вот что значат учреждения в истории государств!

Мне остается сказать еще несколько слов о богопочитании, которое правительство хочет внушить народу перед властью. Власть нужна и священна, но злоупотреблениями своими власть ослабляется гораздо больше, нежели свободными суждениями об ее действиях. Злоупотреблений не скроешь от тех, кого они касаются. Увидя их, например, на сцене, страдающие разве увидят чтонибудь для них новое? Нет, указание злоупотреблений может послужить пособием власти, которая, принимая оное к сведению, подвергая гласности, сложит тем с себя часть вины, докажет свою благонамеренность и вместе твердость. А без гласности, разумеется, в пределах благоразумной осторожности, всякая ложь, неправда, обман получают право гражданства в государстве, чему пример и доказательство мы видим в ваших официальных отчетах, по которым Россия благоденствует, Россия – на деле алчущая, жаждущая, тоскующая, незнающая, что делать со своими силами, расточающая блудно Божии дары.

Невежи славят ее тишину, но это тишина – кладбища гниющего и смердящего, физически и нравственно. Нет! О такой тишине невыгодно отзовется беспристрастная история! Рабы славят ее порядок. Нет! Такой порядок поведет ее не к счастью, не к славе, а в пропасть!

Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средства ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может, все пути выражения мыслей закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля.

В каком положении находится он, в таком и все его министры, все начальники, из которых каждый представляет собою в своем ведомстве самодержавного государя и также не имеет никакой возможности узнать правды о своей части; никто ему не скажет ее, и никто не смеет сказать, боясь попасть на замечание, возбудить подозрение. Всякий думает только о снискании благосклонности начальника предусмотрением его мыслей и желаний, предугадыванием его намерений. Одуренному беспрерыв-

123

Приложение

ным каждением лести, развращенному мнимыми успехами, в лентах и звездах, ему естественно уже счесть себя гением непогрешимым, подобно далай-ламе. Всякое затмение он вскоре уже считает личным для себя оскорблением, неуважением власти, злоумышлением либерализма. Кто не хвалит его, тот беспокойный человек. Не давать ему ходу. А бездарностям, подлостям, посредственностям то и на руку: как мухи на мед, налетают они в наши канцелярии, а еще охотнее в комитеты, где скорее, без всякого труда, награждаются за отличие. Все они составляют одну круговую поруку, дружеское, тайное, масонское общество, чуют всякого мыслящего человека, для них противного, и, поддерживая себя взаимно, поддерживают и всю систему, систему бумажного делопроизводства, систему взаимного обмана и общего молчания, систему тьмы, зла и разврата в личине подчиненности и законного порядка <…>.

Погодин М. П. О влиянии внешней политики на внутреннюю // Историкополитические письма и записки в продолжение Крымской войны, 1853–1856. – М.: Типография В. М. Фриш, 1874. – С. 255–260.

П. А. Валуев

Дума русского (во второй половине 1855 года)

I.

Грустно! Я болен Севастополем! Лихорадочно думаю с вечера о предстоящем на следующее утро приходе почты. Лихорадочно ожидаю утром принесения газеты. Иду навстречу тому, кто их несет в мой кабинет; стараюсь получить их без свидетелей: досадно, если кто-нибудь помешает мне встретиться наедине с вестью из края, куда переносится, где наполовину живет моя мысль. Развертываю «Neue Preussische Zeitung», где могу найти новейшие телеграфические известия. Торопливо пробегаю роковую страницу. Ничего! Если же есть что-нибудь, то не на радость. Так проходят дни за днями! Истинной жизни полминуты в день, остальное время я жду этой полминуты или об ней думаю. Ко всему другому,

124

Приложение

кроме молитвы, сердце черствеет. Всему другому хочется сказать: теперь не время!

Мученик Севастополь! так назвал его на днях один из тех немногих, весьма немногих писателей наших, которых читать, которым сочувствовать можно. Эти слова глубоко укоренились мне в сердце, как тяжелая, железная истина. Мученик! Долго ли еще будут длиться его страдания? Неужели нет спасения, и муки неизбежно должна повенчать могила? Князь Горчаков говорит: «наши верки страдают». Это значит, что дело идет к концу и что он близок или, по крайней мере, что его считают близким. Эти слова не брошены даром; но даром пролита будет кровь Корнилова, Истомина, Нахимова и тысячи их сподвижников! Даром? Разве Севастополь не Россия?

Но разве там не сосредоточены теперь лучшие силы его, лучшая слава и лучшие надежды? Разве там не сходятся нити прошлого и грядущего, и не решается вопрос, сделаем ли мы шаг назад, первый со времени Петра Великого?

Давно ли мы покоились в самодовольном созерцании нашей славы и нашего могущества? Давно ли наши поэты внимали хвале, которую нам

«Семь морей печально плещут»...

Давно ли пророчествовали, что

«Бог отдаст судьбу вселенной,

Гром земли во глас небес»...

Что стало с нашими морями? Где громы земные и горняя благодать мысли и слова? Кого поражаем мы? Кто внимает нам? Наши корабли потоплены, сожжены или заперты в наших гаванях! Неприятельские флоты безнаказанно опустошают наши берега! Неприятельские армии безнаказанно попирают нашу землю, занимают наши города, укрепляют их против нас самих и отбивают нас, когда мы усиливаемся вновь овладеть отцовским достоянием! Друзей и союзников у нас нет. А если и есть еще друзья, то малочисленные, робкие, скрытные, которым будто стыдно сознаться в приязни к нам. Одни греки не побоялись этого признания. Зато их тотчас задавили, и мы не могли им помочь. Мы отовсюду отре-

125

Приложение

заны; один прусский король соблаговолил оставить нам несколько калиток открытыми для сообщения с остальным христианским миром. Везде проповедуется ненависть к нам; все нас злословят, на нас клевещут, над нами издеваются. Чем стяжали мы себе столько врагов? Неужели одним только нашим величием? Но где это величие? Где силы наши? Где завет прежней славы и прежних успехов? Где превосходство войск наших, столь стройно грозных под Красным Селом? Еще недавно они залили своею кровью пожар венгерского мятежа; но эта кровь пролилась для того только, чтобы впоследствии наши полководцы тревожно озирались на воскресших нашею милостью австрийцев? Мы теперь боимся этих австрийцев. Мы не смеем громко упрекнуть их в неблагодарности; мы торгуемся с ними и, в ряду их, не могли справиться с турками на Дунае. Европа уже говорит, что турки переросли нас. Правда, Нахимов разгромил турецкий флот при Синопе; но с тех пор сколько нахимовских кораблей погружено в море! Правда, в Азии мы одержали две-три бесплодные победы; но сколько крови стоили нам эти проблески счастья! Кроме них – всюду утраты и неудачи! Один Севастополь силен и славен, хотя в продолжение десяти месяцев над ним разрываются английские и французские бомбы. И о нем ныне говорят нам: «наши верки страдают!».

II.

Было ли с нами и сопровождает ли нас теперь благословение Божье? Мы все, царь и народ, усердно призывали Бога на помощь. В монарших воззваниях приводились тексты из св. Писания; в отзывах разных сословий на эти воззвания выражалась уверенность в Божьем покровительстве; архипастыри нашей церкви, при всех торжественных случаях, обещали нам победу над врагами. Но события доселе не оправдали архипастырских обещаний. Благословение Божье не знаменуется бедствиями. Напротив, не должны ли мы видеть в наших неудачах испытание и наставление, свыше нам ниспосланные? Россия мужественно переносит испытание. Она безропотно напрягает к тому все силы свои. Но внемлет ли она наставлению и извлечет ли из него пользу?

Вопрос о причинах, объясняющих наши неудачи и нынешнее затруднительное положение нашего отечества, естественно возни-

126

Приложение

кает в сердце каждого русского. Он восстает пред нами при каждой новой вести о постигающих нас бедствиях; он терзает нас, когда мы слышим торжествующие крики Запада. Можем ли мы и должны ли мы уклониться от рассмотрения этого вопроса? Разве нам запрещено мыслить? Духовная сила мысли, свыше нам данная, не есть ли одно из орудий служения престолу и отечеству? С верноподданнической покорностью преклоняясь пред волею царскою и беспрекословно повинуясь установленным ею властям, мы, однако же, не утратили права любить отечество свободною любовью и быть преданными своему государю не по указу, но искренно и непоколебимо, по родному и родовому чувству преданности и по сознанию своего долга пред Богом. «Грядет час и ныне есть, – глаголет Господь, – всегда истинна поклонницы поклонятся Отцу духом и истиною: ибо Отец таковых ищет, поклоняющихся ему» (Иоанн. IV, 23). Православные русские государи помнят эти слова св. Евангелия и сами желают, чтобы их верноподданные служили им и России духом и истиной.

III.

<…> В исполинской борьбе с половиною Европы нельзя было доселе скрывать, под сенью официальных самовосхвалений, в какой и в каких именно отраслях государственного могущества мы отстали от наших противников. Оказалось, что в нашем флоте не было тех именно судов, в сухопутной армии того именно оружия, которое требовалось для уравнения боя; что состояние и вооружение наших береговых крепостей были неудовлетворительны; что у нас недоставало железных и даже шоссейных дорог более, чем гделибо необходимых на тех неизмеримых пространствах, где нам надлежало передвигать наши силы. Европу колебали несколько лет сряду внутренние раздоры и мятежи; мы наслаждались ненарушимым спокойствием. Несмотря на то, где развивались в продолжение этого времени быстрее и последовательно внутренние и внешние силы?

IV.

Еще недавно Россия оплакивала непритворными слезами кончину того великого государя, который около трети столетия ее

127

Приложение

охранял, ею правил и ее любил, как она его любила. Преклоняясь пред его могилою, Россия вспоминала великие свойства его и с умилением исповедовала величие кончины его. Эта кончина объяснила, пополнила, увенчала его жизнь. Сильный духом, сильный волею, сильный словом и делом, он умел сохранить эти силы на смертном одре и, обращая с него прощальный взгляд на свое царство, на своих подданных, на родной край и на великую русскую семью, явил себя им еще величественнее и возвышеннее чем в полном блеске жизненных сил и самодержавной деятельности. Если в этот печальный час грозные тучи повисли над нами, если великие труды великого венценосца не даровали нам тех благ, которые были постоянною целью его деяний, то ему, конечно, предстояли на избранном им пути препятствия, которых далее и его сила, и его воля не могли одолеть.

V.

Время изменяет размеры относительного могущества государств. При общем стремлении развивать свои внутренние и внешние силы они идут вперед различными путями, и их успехи неодинаковы. В мирные времена трудно оценить относительную важность этих успехов; но, вместе с первою значительною вой­ ною, настает минута точной взаимной оценки. Эта минута теперь настала для нас.

VI.

Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления? Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет у нас сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты: везде сделано все возможное, везде приобретены успехи, везде водворяется, если не вдруг, то по крайней мере постепенно, должный порядок. Взгляните на дело, всмотритесь в него, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, и – редко где окажется прочная,

128

Приложение

плодотворная польза. Сверху – блеск, внизу – гниль. В творениях нашего официального многословия нет места для истины: она затаена между строками. Но кто из официальных читателей всегда может обращать внимание на междустрочия?

У нас сам закон нередко заклеймен неискренностью. Мало озабочиваясь определительной ясностью выражений и практическою применимостью правил, он смело и сознательно требует невозможного. Он всюду предписывает истину и всюду предопределяет успех; но не пролагает к нему пути и не обеспечивает исполнения своих собственных требований. Кто из наших начальников, или далее из подчиненных, может точно и последовательно исполнить все, что ему вменено в обязанность действующими постановлениями? Для чего же вменяется в обязанность невозможное? Для того, чтобы, в случае надобности, было на кого обратить ответственность! Справедливо ли это? Не в том дело, справедливость или несправедливость, точное или неточное соблюдение закона, смотря по обстоятельствам заранее предусмотрены. Во главе многих узаконений наших надлежало бы напечатать два слова, которые не могут быть переведены на русский язык: «restriction mentale» (скрытность в мыслях).

VII.

Все изобретения внутренней правительственной недоверчивости, вся централизация и формалистика управления, все меры законодательной предосторожности, иерархического надзора и взаимного контролирования различных ведомств ежедневно обнаруживают свое бессилие. Канцелярские формы не предупредили позорной растраты сумм инвалидного капитала и не помешали истребить голодом, или последствиями голода, половину резервной бригады, расположенной в одной из прибалтийских губерний. Это последнее преступление или, точнее сказать, длинный ряд гнуснейших преступлений даже остается доселе безнаказанным. Между тем возрастающая механизация делопроизводства более и более затрудняет приобретение успехов по разным отраслям государственного управления. Все правительственные инстанции уже ныне более заняты друг другом, чем сущностью предметов их ведомств. Высшие едва успевают наблюдать за внешнею правильно-

129

Приложение

стью действий низших инстанций; низшие почти исключительно озабочены удовлетворением внешней взыскательности высших. Самостоятельность местного начальства до крайности ограничена, а высшие начальники, кажется, забывают, что доверие к подчиненным и внимание, оказываемое их взгляду на дело, суть также награды, хотя об них и не вносится срочных представлений в комитет гг. министров.

Недоверчивость и неискренность всегда сопровождаются внутренними противоречиями. Управление доведено по каждой отдельной части до высшей степени централизации; но взаимные связи этих частей малочисленны и шатки. Каждое министерство действует, по возможности, особняком и ревностно применяется к правилам древней системы уделов. Централизация имеет целью наивозможно большее влияние высших властей на все подробности управления, и на этом основании значительно стесняет в иерархическом порядке власть административных инстанций. Но масса дел, ныне восходящих до главных начальств, превосходит их силы. Они, по необходимости, должны предоставлять значительную часть этих дел на произвол своих канцелярий. Таким образом судьба представлений губернских начальников и генерал-губернаторов весьма нередко зависит не от гг. министров, но от столоначальников того или другого министерства. Безжизненное однообразие распространено даже на исторические памятники, воздвигаемые на полях сражений: они распределены на разряды и подведены под один образец. Между тем единство высших административных форм нарушается без видимой причины учреждением 5-го отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Если эта добавочная инстанция признана излишнею по делам других министерств, то почему она необходима по делам министерства государственных имуществ? Действия этого министерства вообще последовательно противоречат одной из главных целей его учреждения. Посредством нового устройства казенных имений предполагалось, между прочим, указать путь к необходимому преобразованию поземельных отношений в имениях частных владельцев. Но министерство не только не создает потребных образцов, но даже вводит или сохраняет в устройстве казенных крестьян те именно формы, которые

130