Общественность в России накануне Великих реформ. Учебное пособие

Приложение

И. С. Аксаков

О взаимном отношении народа,

государства и общества (1862 г.)

II.

<…> Было ли у нас общество до Петра? Не было, отвечаем мы, точно так же, как не было и литературы, без которой в позднейшие времена немыслимо никакое общество, – а почему так – вот наши доводы.

Говоря: общество, мы разумеем здесь не то юридическое определение, которое прилагается ко всякому соединению людей: случайному ли, для какой-либо цели, как например торговля компании; по образу ли жизни или занятиям, как например цехи, гильдии; или в самом широком смысле, в смысле народа, противополагаемого государству. В последнем случае нередко вместо общества употребляется слово народ, и вместо народа – общество <…>. То общество, или, вернее, то, что мы разумеем под словом общество, ускользает от всякого юридического определения, не укладывается ни в какую юридическую рамку, ненаделимо и неограничимо или, другими словами, не способно быть наделяемо или ограничиваемо никакими юридическими «правами, преимуществами и обязанностями». А между тем, оно имеет жизнь, и жизнь действительную; оно не фикция, не мечта, а реальность, явление положительное; оно наделено страшною силою, существующею вне всякого формального закона, – силою общественного мнения. Но

102

Приложение

эта сила есть сила нравственная, это положительное явление есть явление нравственного мира.

В этом смысле слово общество часто употребляется и в нашем разговорном языке, но большею частью безотчетно, и, по недостатку строгого определения, беспрестанно смешивается с другими, часто противоречащими понятиями. Французское слово societe и английское society, хотя и соответствуют нашему обществу, но в смысле более узком, или, по крайней мере, не столь широком. Замечательно, что у немцев нет слова для идеи общества: Gesellschaft значит собственно товарищество <…>. Любопытно видеть, как выражается идея общественного мнения на трех главных языках Европы: I’opinion publique, public opinion, offentliche Meinung. Нельзя не сказать, что русское слово всего вернее и точнее соответствует этому явлению общественной жизни и передает идею общественности, – и это недаром, точно так же, как и не случайно отсутствие у немцев слова: общество <…>.

Ознакомив некоторым образом читателей с самою областью вопроса, попытаемся теперь определить и самое понятие: общество. Общество, по нашему мнению, есть та среда, в которой совершается сознательная, умственная деятельность известного народа; которая создается всеми духовными силами народными, разрабатывающими народное самосознание. Другими, словами: общество есть народ во втором моменте, на второй ступени своего развития, народ самосознающий. Постараемся разъяснить читателям это определение <…>.

Итак, мы имеем: с одной стороны, народ в его непосредственном бытии; с другой – государство как внешнее определение народа, заимствующее свою силу от народа – и усиливающееся на его счет, при бездействии его внутренней жизни, при долговременном его пребывании в непосредственном бытии; наконец, между государством и народом – общество, то есть тот же народ, но в высшем своем человеческом значении, не пребывающий только в известных началах своей народности, но сознающий их, сознательно развивающий и обособляющий их в явлениях, постоянно действующий и совершающий свой земной исторический подвиг. Государство есть начало внешней деятельности внутренней, нравственной, умеряющей деятельность внешнюю, полага-

103

Приложение

ющей ей нравственные пределы. При отсутствии общества, при бездействии его, государственное начало, захватывая все шире и шире круг своей деятельности, внутри государства, может, наконец, как кора – сердцевину, сдавить и почти заглушить жизнь народа, находящегося на степени непосредственного бытия; народность, не вооруженная сознанием, не всегда надежный оплот против врагов внутренних и внешних. Только сознание народных начал, только общество, служащее истинным выражением народности, являющее высшую сознательную деятельность народного духа, может спасти народ и остановить растущее внутрь государство.

Теперь посмотрим поближе, что такое общество.

Во-первых, имеет ли оно какую-либо политическую, внешнюю организацию? Никакой. Это не есть ни сословие, ни цех, ни корпорация, ни кружок, ни какое-либо иное, условленное соединение людей. Это даже не собрание, а совокупная деятельность живых сил, выделяемых из себя народом, деятельность людей, которые вышли из народа, но не состоят уже под законом непосредственного быта, не поглощаются в народе, а, напротив, делают непосредственное творчество народное и самый народ предметом своего сознания и деятельности, получая в то же время от народа жизнь, питание и силу. Разумеется, мы говорим не про то, что есть, а что должно быть. Выделяться из народа, в нравственном смысле, дает право только образование и притом не в значении известного количества познаний, и даже не в значении одного умственного образования, а в значении личного духовного развития вообще, такого развития, которым нарушается однообразие и безличность непосредственного народного бытия, но нарушается именно тем, что дух народа сознается и самое единство народное ощущается яснее и живее. Такое развитие есть расширение умственного взора, а потому самому и усиление нравственного сочувствия к народу. Тут не может быть ни определенного числа лиц, ни патентов, ни других примет на принадлежность к обществу; оно образуется из людей всех сословий и состояний – аристократов самых кровных и крестьян самой обыкновенной породы, соединенных известным общим уровнем образования. Чем выше умственный и нравственный уровень, тем сильнее и общество.

104

Приложение

Во-вторых, общество, как само собою разумеется, не должно кристаллизироваться, костенеть, мертветь, а должно постоянно освежаться, обновляться новым притоком сил из народа, одним словом, состоять к нему в таком же отношении, как дерево к корню. Впрочем, об аномалиях в этом отношении, об уродливом развитии общества, которое уже, в таком случае, есть какое-то не настоящее, а самозванное общество, мы будем говорить подробнее, когда коснемся русского общества <…>.

В-четвертых, сила общества, как явления не политического, есть сила нравственная, сила «общественного мнения». Орудие деятельности общества есть слово, и по преимуществу печатное слово, разумеется, свободное. Напрасно воображают некоторые, что свобода слова, устного или печатного, есть политическая свобода. После этого, и свобода есть, пить, спать, дышать воздухом, двигать руками и ногами, есть также политическая «прерогатива»! Между тем свобода слова, свободный обмен мыслей, чувств, мнений, необходимый для нравственной деятельности, относится точно также к стороне нравственной человека, как свобода спать, есть к стороне физической. Злоупотребление слова так же возможно, как и злоупотребление рук, но если бы в предупреждение зол, которые можно учинить руками, связать всем людям руки за спину, то уничтожилась бы всякая возможность деятельности, следовательно и существования, как связываемых, так и вяжущих <…>.

Аксаков И. С. Сочинения И. С. Аксакова. – СПб.: Типография А. С. Суворина, 1891. – 2-е изд. – Т. II: Славянофильство и западничество. 1860–1886. Статьи из «Дня», «Москвы», «Москвича» и «Руси». – С. 31–39.

Б. Н. Чичерин

Россия накануне двадцатого столетия (1900 г.)

Девятнадцатый век был поворотной точкой в русской истории. В течение столетий государство слагалось и устраивалось под руководством самодержавной власти русских царей. Общество только следовало за нею, подчиняясь ее велениям и мало проявляя самостоятельных сил. Самые либеральные стремления исходили

105

Приложение

сверху, плохо укореняясь в общественных нравах. Поклонница просветительной философии XVIII века, Екатерина Вторая, в своем знаменитом наказе высказала гуманные идеи, господствовавшие в умах того времени; но как глубоко практическая женщина она скоро увидела всю трудность применения их к России. Соприкосновение с собранными в Петербурге выборными от всех сословий убедило ее, что касаться крепостного права, на котором строился весь наш общественный быт, было бы опасно, и вместо того чтобы проводить в этой области провозглашенные ею либеральные начала, она укрепила крестьян даже в тех частях русского государства, где они дотоле были свободны. Малороссия взамен утраченных ею привилегий получила крепостное право, и это привязало высшее ее сословие к России. В ответ на убеждения Дидро Екатерина говорила, что хорошо ему писать проекты на бумаге, которая все терпит, а ей приходится оперировать над человеческим телом, которое гораздо чувствительнее. Либеральные начала, внесенные ею в местное управление, повели единственно к тому, что положение дворянства укрепилось и оно почувствовало свою независимость.

Ещебесплоднеевпрактическомотношенииоказалисьлиберальные стремления ее внука. Воспитанник Лагарпа, он был насквозь проникнут идеями XVIII века. Он мечтал о том, чтобы сделаться благодетелем своего народа дарованием ему свободы и политических прав. В присоединенных к Русской империи Финляндии и Царстве Польском он водворил конституционные учреждения. Но применять их к России, на почве крепостного права, было невозможно, а коснуться этого начала значило возбудить против себя все высшее сословие, которое видело в нем оплот всего своего благосостояния. Указ о свободных хлебопашцах, предоставлявший освобождение крестьян доброй воле помещиков, остался мертвою буквой. Противоречие между благородными стремлениями юного монарха и состоянием подвластной ему страны было полное, и этим в значительной степени объясняются те колебания, которым подвергалась измученная его душа. Наконец, практика взяла свое: усталый самодержец, изверившись в возвышенные убеждения своей молодости, не находя ни единого пособника, на которого бы он мог опираться, погрузился в мистицизм и отдал себя в

106

Приложение

руки постоянно преданного ему Аракчеева. Конец царствования был полным отрицанием его начала.

Однако брошенные им семена не погибли. В русской молодежи того времени они нашли восприимчивую почву. Пребывание русских войск за границею в наполеоновские войны еще более усилило это направление. Русские офицеры увидели воочию порядок вещей, в котором свобода и право получали должное ограждение, и с горьким чувством сравнивали с этим то, что они находили у себя по возвращении из заграничных походов. В них зародилось неудержимое стремление водворить те же начала в своем отечестве. Отсюда заговор декабристов <…>.

На декабристов многие смотрят как на людей, увлекавшихся иностранными взглядами и мечтавших об установлении в России порядка вещей, противного основным верованиям и убеждениям русского народа. Но забывают, что военные перевороты были не новостью в русской истории. Еще недавно, в XVIII веке, военным заговором был низложен Иван Антонович и возведена на престол Елизавета. Еще позднее тем же путем был низвергнут Петр III и воцарилась Екатерина, и этот переворот дал России одно из самых славных царствований в ее истории. Ново было не то, что подданные возмущались против верховной власти и меняли правление, а то, что это совершалось не во имя иностранки, не имевшей ни малейшего права на престол, а во имя свободы и права. Заговорщики хотели водворить в своем отечестве порядок, достойный образованного народа, положить конец всюду царствовавшему произволу, утвердить в стране законность и уважение к человеку. Благороднейшие умы того времени примкнули к этому движению. Но именно эти возвышенные идеи были еще не по плечу русскому обществу, которое все держалось на крепостном праве. Декабристы составляли в нем ничтожное меньшинство. Это был цвет русской молодежи, но цвет, оторванный от почвы, а потому обреченный на погибель. Возмущение было без труда подавлено; наступила суровая реакция.

Те, которые жили во время Николая I, хорошо помнят тот тяжелый гнет, который в ту пору лежал на русской земле. Реакция была и в последние годы Екатерины и во вторую половину царствования Александра; но при Николае, в течение тридцати лет, она была

107

Приложение

проведена с железною последовательностью. Всякое свободное выражение мысли подавлялось беспощадно. Цензура достигла до невероятных размеров и обратилась даже в посмешище. Несчастных цензоров сажали на гауптвахту за пропуск самых невинных статей, за непочтительные выражения о лицах того или другого ведомства. Неосторожное слово, запрещенная книга могли повлечь за собою ссылку в отдаленные губернии. Записки Герцена и дневник крайне умеренного Никитенки могут дать понятие об этом порядке вещей, в котором задыхались русские люди. В первый раз русское правительство, дотоле стоявшее во главе просвещения, выступало явным его врагом. После 48-го года реакция достигла высшей своей степени. Революционные движения в Западной Европе вызвали самые суровые меры против ни в чем не повинных русских университетов. Цензура, которая, казалось, дошла уже до крайних пределов, сделалась еще строже. Писать что-либо для независимого человека стало невозможным. Даже чисто исторические исследования, без всякой тени политического намека, подвергались запрету.

А между тем этот всеохватывающий деспотизм не только не искоренил в русском обществе либеральных стремлений, а, напротив, развил их в еще большей мере. Верхние слои, окружающие престол, действительно погрузились в полное невежество. Они стремились к образованию, пока оно требовалось сверху; но как скоро оно сделалось предметом подозрения и просвещенный образ мыслей стал поводом к опале, так ему начали оказывать глубокое презрение. Прежняя образованная гвардейская молодежь уступила место пустоголовым любителям светских удовольствий и кутежей. В государственные люди возводились круглые невежды; требовалось только беспрекословное исполнение воли царя. Все это, однако, ограничивалось поверхностью; в средних слоях русского общества стремление к просвещению не иссякло, но оно естественно принимало более и более враждебное правительству направление. Всякое проскользнувшее слово, всякий оппозиционный намек схватывались на лету и переходили из уст в уста. Под видом литературной критики распространялись идеи, которые, при нестерпимом давлении сверху, принимали все более радикальный оттенок. В сердцах, особенно более пылкой молодежи, накоплялись семена непримиримой ненависти к существующему порядку

108

Приложение

вещей. Но зрелые люди, умевшие думать и не увлеченные личными интересами, видели всю его несостоятельность.

В Крымскую кампанию это убеждение сделалось всеобщим. Поражение русских войск в самых недрах отечества открыло глаза наиболее ослепленным. Для всех стало ясным, что всеподавляющий деспотизм, уничтожая живые силы народа, подрывает собственные свои корни. Величественное снаружи здание представляло внутри мерзость запустения. «Сверху блеск, снизу гниль», по выражению записки Валуева, представленной в то время в. князю Константину Николаевичу и ходившей по рукам. В ярких чертах изобразил тогдашнее состояние России одушевленный патриотическими стремлениями Хомяков:

В судах черна неправдой черной

Иигом рабства клеймена, Безбожной лести, лжи тлетворной,

Илени мертвой и позорной

Ивсякой мерзости полна.

Пораженное в самых заветных своих чувствах, в сознании своей мощи, русское общество с неудержимою силой стремилось выйти из того невыносимого положения, в которое поставил его беспощадный и слепой деспотизм Николая I. «Свободы! Свободы!» – слышалось отовсюду. Жившие в то время помнят то сладкое чувство облегчения, которое охватило русское общество, когда после тридцатилетнего гнета вдруг с высоты престола послышались кроткие и милостивые слова. «Простить, отпустить, разрешить!» – говорил один из видных русских литераторов на одном из многочисленных тогдашних публичных обедов; «сколько заключается в этих немногих словах!» Полные надежды, все взоры устремились к новому монарху. Никто в то время не мечтал о конституции, но все ожидали реформ. В «Голосах из России», напечатанных в Лондоне, эти стремления нашли себе выражение.

Живучесть народа познается особенно во времена бедствий. Когда после поражения народ воспрянет с обновленною силой, примется за излечение своих внутренних язв и поднимется на новую высоту, то это служит залогом великой будущности. Так поднялась Пруссия после Йенского погрома; так обновилась и Россия

109

Приложение

после Крымской кампании. Это составляет одну из величайших страниц в ее истории. Но, в отличие от Пруссии, обновление России не было делом великого государственного человека, который смелою рукою взялся за кормило правления и двинул народ на новый путь. В России все совершенные преобразования созрели уже в общественном сознании; программы их были намечены в ходившей по рукам рукописной литературе; по важнейшим вопросам выработаны были целые проекты частными людьми. Не на вершинах правящей бюрократии, а среди второстепенных деятелей, стоявших в близкой связи с литературными и общественными кругами, нашлись руководители этого движения; на помощь призваны были самые выдающиеся люди из общества, которых влияние имело решающее значение. И на местах нашлись ревностные исполнители великого дела; если они составляли меньшинство, то все же это было меньшинство значительное и просвещенное. Оказалось, что русское общество стояло неизмеримо выше николаевского правительства. Несмотря на суровый гнет, который над ним тяготел, оно сохранило в себе и живую мысль, и самоотверженные силы. Его, как младенца, держали в пеленках, в то время как оно, созревши, готово было зажить новою жизнью. Для счастья России нашелся государь, который не под гнетом неотразимой нужды, как Фридрих Вильгельм III, а после честного мира, по собственной инициативе, принялся за великую задачу, собрал вокруг себя лучших людей и исполнил все то, что было предначертано общественною мыслью <…>.

Чичерин Б. Н. Россия накануне двадцатого столетия. – Берлин: Г. Штейниц, 1900. – С. 4–12.

К. Д. Кавелин

Т. Н. Грановский (1866 г.)

<…> Имя Грановского неразрывно связано с блестящей эпохой Московского университета во время попечительства графа С. Г. Строганова и с лучшим временем московских литературных

110