Социальная адаптация журналиста. Учебное пособие

мне» – иронизировал много позже Жан-Поль Сартр1. Но во времена Просвещения многие мыслители были убеждены в реальности прогресса. Сейчас философская парадигма изменилась (или расширилась), и такие мыслители как Жан Бодрийяр, Юрген Хабермас, Мишель Фуко позволяют себе сомневаться, что вектор движения человечества действительно направлен вверх.

Что же касается нашей страны, то идеи прогресса поддерживали многие интеллектуалы и государственные деятели. Собственно, революция 1917-го года, Великая Октябрьская Социалистическая Революция казалась едва ли не самой знаменательной вехой на пути восхождения к светлому будущему. Советская историография рассматривала эволюцию человечества как смену общественно-экономических формаций, каждая из которых представлялась более совершенной, чем предыдущая. Их насчитывалось всего шесть:

•первобытнообщинный строй;

•рабовладельческий строй;

•феодальный строй;

•капиталистический строй;

•социалистический строй;

•коммунистический строй.

Последний описывался в рамках совершенной утопии, параметры которой мы разбирали раньше.

Такое представление о развитии не было случайным. Владимир Ленин, предложивший подобный подход, названный им марксистским, опирался на достижения, догадки мыслителей разных стран и народов, главными из которых считались:

•немецкая классическая философия (Георг Фридрих Вильгельм Гегель, Людвиг Фейербах);

•английская политэкономия (Адам Смит и Давид Рикардо);

•французский утопический социализм (Анри Сен-Симон, Шарль Фурье).

Все эти три направления, по представлению отечественных иде-

ологов, сходились в величественной фигуре Карла Маркса, а фило- софско-экономическо-историографическое учение определялось как марксизм-ленинизм. «Базовая теория» – так называют ее персонажи романа братьев Стругацких «Трудно быть богом». Необходимо принять во внимание, что идеократия советского времени существовала

1 Сартр Ж.-П. Слова. М., 1965. С. 39.

51

не только как подспорье для написания передовиц для центральной и региональной прессы. Она оказалась фундаментом для оформления менталитета нескольких поколений. Но в 1964-м году появился роман «Трудно быть богом», который у многих читателей подорвал веру в возможность вертикального прогресса.

Ф а б у л а р о м а н а. Герой романа – Антон – сотрудник Института Экспериментальной Истории. Его отправляют на некую планету, где общество живет в условиях средневековья. Он – разведчик землян – должен работать под прикрытием. Его псевдоним – дон Румата. Высокопоставленный аристократ принят при дворе, знаменит своим умением фехтовать, никто не решается связываться с доном Руматой. Его основное задание – смотреть и передавать информацию с помощью обруча-диадемы с микрокамерой. Его побочное дело – спасать гибнущих в жестокой средневековой жизни интеллектуалов, что оказывается интригой, развивающей сюжет: Румата ищет некоего Будаха, местного мудреца, за которым охотятся агенты инквизиции. Румата пытается убедить свое начальство, что события в Арканаре выходят из-под контроля. В империи царит уже не просто средневековое зверство, на его глазах совершается переход в некую другую формацию, более страшную. Ему не верят. Ему предписано только наблюдать.

Эпиграф к роману взят из пьесы Эрнеста Хемингуэя – «Пятая колонна»:

Должен вас предупредить вот о чем. Выполняя задание, вы будете при оружии для поднятия авторитета. Но пускать

его в ход вам не разрешается ни при каких обстоятельствах. Ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?

Герой пьесы Филипп (журналист, между прочим) сотрудничает с разведкой республиканского правительства и посылает своего агента на задания с такими словами. Агента убивают.

Дон Румата тоже должен только наблюдать, не вмешиваясь в местные беспорядки. Предполагается (в рамках базисной теории), что на глазах исследователей разыгрывается социальный эксперимент, результаты которого будут весьма полезны для понимания законов исторического развития. Но в государстве Арканар происходит государственный переворот. Можно даже сказать – социальная революция. Дон Румата уверяется, что непрерывного движения к лучшему уже не получится. И в беседе с Будахом он пытается нащупать возможные пути эволюции. Он

52

предлагает мудрецу мысленный эксперимент – что бы он мог попросить у Бога, чтобы усовершенствовать существование человечества.

Будах, одобрительно улыбаясь, откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

–Что ж, – сказал он, – извольте. Я сказал бы всемогущему: «Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть! Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей».

–И это все? – спросил Румата.

–Вам кажется, что этого мало?

Румата покачал головой.

–Бог ответил бы вам: «Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими».

–Я бы попросил бога оградить слабых, «Вразуми жестоких правителей», сказал бы я.

–Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.

Будах перестал улыбаться.

–Накажи жестоких, – твердо сказал он, – чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.

–Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.

–Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.

–И это не пойдет людям на пользу, – вздохнул Румата, – ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.

–Не давай им всего сразу! – горячо сказал Будах. – Давай понемногу, постепенно!

–Постепенно люди и сами возьмут все, что им понадобится. Будах неловко засмеялся.

–Да, я вижу, это не так просто, – сказал он. – Я как-то не думал раньше о таких вещах... Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, –

53

он подался вперед, – есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!

Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках...

– Я мог бы сделать и это, – сказал он. – Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?

Будах, сморщив лоб, молчал обдумывая. Румата ждал. За окном снова тоскливо заскрипели подводы. Будах тихо проговорил:

–Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными... или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.

–Сердце мое полно жалости, – медленно сказал Румата. – Я не могу этого сделать.

Два мыслителя – Будах и Румата – упираются в антиномии развития. Антиномия определяется как ситуация, в которой противоречащие друг другу высказывания об одном и том же объекте имеют логически равноправное обоснование, и их истинность или ложность нельзя обосновать в рамках принятой парадигмы. Антиномичность вообще оказывается свойством человеческого мышления, как это показал в прошлом столетии математик Георг Гёдель.

Но мы можем предположить, что антимонии снимаются – нашими действиями. Прикидывая за или против, мы оказываемся в позиции Буриданова осла. Но делая шаг, мы выбираем ту или иную сторону. Такой шаг совершает Антон в финале романа, когда начинает мстить за убитую подругу.

Одна арбалетная стрела пробила ей горло, другая торчала из груди. Он взял ее на руки и перенес на кровать. «Кира...» – позвал он. Она всхлипнула и вытянулась. «Кира...» – сказал он. Она не ответила. Он постоял немного над нею, потом подобрал мечи, медленно спустился по лестнице в прихожую и стал ждать, когда упадет дверь.

Эмоционально мы безусловно на стороне дона Руматы. Человеку трудно быть богом, невозможно даже пытаться взять на себя такую ответственность. Но с каждым нашим действием появляется еще одна проблема, более трудная. Отказавшись от недеяния, мы увеличиваем количество зла в этом мире. Эту антиномию сформулировал Жан-Поль Сартр в пьесе «Дьявол и господь Бог».

54

– Если хочешь заслужить ад, достаточно не вылезать из своей кровати. Мир несправедлив; раз ты его приемлешь – значит, становишься сообщником, а захочешь изменить – станешь палачом.

Какой же путь нам избрать? Решения, приемлемого для всех, не существует. Каждый выбирает для себя. Должен выбрать и нести ответственность за свой выбор. И на вопрос – существует ли реальный прогресс, мы отвечаем всей своей жизнью.

Человек и история

Каждое поколение переписывает историю по-своему, утверждал историк Робин Коллингвуд1. Но что такое история? Это и последовательность событий, и наше представление о них. Исследователь ставит перед собой две задачи:

•восстановить истинную последовательность событий;

•составить непротиворечивое описание их причинно-следственной связи.

Если первую можно формализовать, то вторая зачастую переводит

историю, как дисциплину, в ранг искусства. Мы не можем поставить исторический эксперимент, любой процесс, любая ситуация оказываются единичными фактами, а потому наши суждения о них плохо верифицируются. Но эти сложности вовсе не означают, что нам не нужно заниматься Историей. Надо только отдавать себе отчёт в трудностях исследований подобного рода. Когда на обложке очередного публицистического труда появляется надпись: «Вся правда о...», резонно предположить, что это работа не выдержит профессиональной критики. «Никто не знает настоящей правды» – заметил Антон Чехов и был совершенно прав.

Французский историк Марк Ферро написал книгу «Как рассказывают историю детям в разных странах мира». Автор показывает насколько разнятся даже описания одного события в зависимости от национальности исследователя. Спорят между собой истории Индии, написанные индусами и англичанами; истории Австралии, поданные аборигенами и белыми поселенцами; из последних примеров – история Украины, один из самых болезненных вопросов нашего времени.

«Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его

1 Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. М., 1980.

55

вопрошали»1 – цитата из знаменитой книги медиевиста Марка Блока. Эту работу он писал в оккупированной Франции, отвечая на вопрос своего сына – зачем нужна история?

Прежде всего, он уверен, что история увлекательна. Читатели Александра Дюма со временем могут стать профессиональными историками, если научатся получать удовольствие от поисков подлинности. Но история – это не ремесло, подобное деятельности токаря или слесаря. Она стремится к лучшему пониманию человеческого существования. Предмет ее не государства и не экономические предприятия, а человек и его действия. «Не город Рим живет среди веков, а место человека во Вселенной» – сформулировал Осип Мандельштам. Некоторые исторические школы пытались вычеркнуть индивида из цепочки исторического развития. Их адепты были уверены, что настоящая научная дисциплина должна исходить из неопровержимых фактов, которые путем логических доказательств превращаются в универсальные законы развития. Такова была, например, марксистская историография, которую культивировали в Советском государстве.

Историки такого толка не сомневались, что они познают историю такой, какой она была на самом деле. «Переход к исторической науке был подготовлен открытием Маркса – в основе исторического процесса лежит развитие и изменение социально-экономического строя»2 – утверждал историк Арон Гуревич в послесловии к переводу работы М. Блока. Но, кстати, сам Гуревич написал замечательную работу «Категории средневековой культуры», в которой попытался описать габитус человека, жившего в то нелегкое время. Однако принципиальный подход советского историка заключался в поисках генеральных линий развития общества, которые, как правило, не принимали в расчет тяжесть человеческого бытия. С таким подходом не согласился писатель Юрий Трифонов и показал его ущербность в романе «Старик».

Ф а б у л а р о м а н а. Павел Евграфович Летунов сидит у себя на даче и пишет историю своего командира времен гражданской войны. Ему 73 года, жена умерла, детям – пятьдесят, и они живут своей собственной насыщенной жизнью. А Летунов расшифровывает судьбу Сергея Кирилловича Мигулина, одного из знаменитых военачальников Красной армии. Человек яркий, неординарный, который не мог примириться со многими несправедливостями, которые творили

1 Блок М. Апология истории. М., 1986. С. 7.

2 Там же. С. 192.

56

и белые, и красные. В конце концов его расстреляли по обвинению в мятеже.

Под именем Мигулина выведен Филипп Миронов – известная личность, командир Второй Конной армии. Его то награждали, то приговаривали к расстрелу за излишнюю самостоятельность. В конце концов, он погиб в тюрьме при обстоятельствах, не выясненных до сих пор.

Но нас сейчас интересует не История сама по себе, а определенный ее аспект – место человека в Истории. Старик Летунов получает письмо от своей старинной знакомой – Аси, которая была любимой женщиной командарма Мигулина. Она пишет, что рада была прочитать его заметку о Мигулине, но удивилась, что именно он занимается его историей. Павел Евграфович едва ли не оскорблен – а почему же не ему заниматься историей Мигулина, когда он был одним из ближайших его помощников. И в самом начале романа он пишет письмо одному из своих корреспондентов, доказывая, что некую станицу взяли не в январе 1920 года, а в начале февраля. То есть ведет себя как обычный историк-архивист, дилетант, но все же историк. Работает с документами, уточняет даты, числа, фамилии.

Но подспудно он пытается понять – и для себя, и для других – почему же все-таки расстреляли Мигулина? В самом деле командарм пытался поднять мятеж, или же был обвинен облыжно. В конце книги он даже едет в гости к Игумновой, расспрашивает ее, говорит, что ему нужно знать истину. А та почему-то отмалчивается, переводит разговор на другое. Летунов уезжает, так ничего не узнав, не поняв.

И потом, когда старик заболевает, врачи спрашивают его:

«А вы сами Павел Евграфович, не чувствуете ли какую-то, что ли неосознанную, ничтожную, может быть, вину перед памятью Мигулина?

Вину? – переспрашиваю. И чую, он меня опрокинул. В самое сердце холод вонзил…»

Он чувствует, что виноват. Но прячется от самого себя. И только в конце, после его смерти Трифонов дает нам понять – в чем же было дело. В самом финале романа появляется профессиональный историк, аспирант, который пишет диссертацию о Мигулине. Летунов уже умер, диссертант приезжает к сыну за документами, получает весь архив. А уезжая, думает: «Истина в том, что добрейший Павел Евграфович в двадцать первом на вопрос следователя, допускает ли он возможность участия Мигулина в контрреволюционном восстании, ответил искренне «Допускаю», но, конечно, забыл об этом».

57

Здесь мы снова возвращаемся к проблеме личной ответственности человека за свои действия. Скорее всего, намекает нам Трифонов, такой жесткий ответ Летунова и оказался той самой соломинкой, сломившей хребет верблюду. Поэтому Игумнова удивлена, что Павел Евграфович пишет историю командарма, и говорит ему, что «тогда слышать о тебе не могла, но с годами простила».

«Задавать себе вопросы очень полезно, но отвечать на них очень опасно»1 – приводит Марк Блок слова своего учителя Шарля Сеньобоса. Но без вопросов любой документ остается немым свидетелем. Нам нужно точно поставить вопрос, чтобы получить искомый ответ. А вопросы задаем мы, те самые люди, которые живут в настоящем времени и пытаются понять прошлое, для того, чтобы определить будущее. Ответственность за свои действия – основание в нашем понимании времени – прошедшего, настоящего, будущего. Самый отвлеченный дискурс повествования не выводит автора за рамки добра и зла, правды и лжи. Об этом надо помнить каждому журналисту.

1 Блок М. Апология истории. М., 1986. С. 13.

58

ТВОРЧЕСКИЙ ТРУД В УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОГО СОЦИУМА

Пафос научного познания

Марк Блок писал, что нам нужно не столько знать, сколько понимать. Но знание и понимание в процессе научного познания идут рядом, рука об руку. Очень часто путь научного познания сравнивают с поиском прохода в горах. Есть такая притча: племя заперто в горном ущелье и ищет способ спуститься в долину; перед ними пятьдесят входов в пещеру и, возможно, один из них выведет на ту сторону. Пятьдесят молодых людей, держа в руках факелы, входят в пещеры. Только один из них отыщет путь. А может быть, все они потратят свои жизни напрасно. Но если кто-то испугается и повернет назад, его пещера останется неисследованной. Почему же люди проводят свои годы в лабораториях, за письменными столами, часто утешая себя соображениями – мол, отрицательный результат тоже результат. Что заставляет их искать знания, пробиваться к пониманию?

В рассказе братьев Стругацких «Извне» герой-геолог пытается улететь на космолете пришельцев. Он понимает, что может погибнуть, что даже полученные знания не сумеет передать на Землю, но потребность знать оказывается сильнее всех опасений. Он поступил как настоящий ученый – замечают авторы. А римлянин Плиний-старший погиб во время извержения Везувия, когда были засыпаны Помпеи. Он отправился наблюдать за страшным природным феноменом и умер от удушья.

«Все начинается с любопытства»1 – утверждает ученый, писатель и публицист Айзек Азимов. Развитый ум сам себе предлагает стимулы для изучения окружающего мира. Любопытство сгубило не только кошку – Пандора, первая женщина на Земле (по античному мифу), открыла сосуд, врученный ей богами. Из этого сосуда высыпались болезни и несчастья, которые до сих пор преследуют человечество. В иудейско-христианской традиции именно любопытство заставило Еву вкусить запретный плод. В результате мы имеем то, что имеем.

Но любопытство вкупе с практическими потребностями и заставляет человека искать путь к знанию. Первый, кого античная

1 Азимов А. Путеводитель по науке. М., 2007. С. 7.

59

традиция называет ученым, был Фалес Милетский, живший за шесть веков до нашей эры. Говорят, что он предсказал затмение 585 года до Р. Х. Аристотель в IV столетии не только воспитал Александра Македонского, но и предложил правила точного рассуждения.

•собрать наблюдения;

•систематизировать наблюдения;

•вывести обобщающие принципы.

Работы Аристотеля не потеряли значения и спустя два с половиной тысячелетия, прежде всего его философские трактаты. Естественные науки настолько убежали вперед, что сейчас мало кто даже может рассказать о развитии движении мысли. Мы можем назвать имена Коперника, Галилея, Ньютона, Эйнштейна в качестве реперных точек становления современных представлений о мире, и можем добавить к ним еще сотню имен, с каждым из которых связан очередной шаг прибавления знания.

Но необходимо понять, что в двадцатом столетии наука сделалась одной из отраслей общественного производства. «Фабрики мысли» – так назвал нынешние научно-исследовательские заведения американский исследователь Пол Диксон1. По его расчетам из каждых восьми ученых, существовавших в мировой истории, семеро живут в настоящее время. Деньги, которые вкладываются в научные исследования, исчисляются миллиардами долларов. Технологический уровень эксперимента превышает обыденный уровень понимания. Это сэр Исаак Ньютон провел эксперимент по разложению солнечного света на обеденном столе. Нынешние методики исследования требуют гигантских затрат – вспомним историю с постройкой Большого Адронного коллайдера.

Тем не менее развитие науки определяется не только степенью финансирования, но и личными качествами ученых. Научные работники тоже существуют в двух модусах – Иметь и Быть. Примером тому могут служить Олег Тулин и Сергей Крылов из романа Даниила Гранина «Иду на грозу».

Ф а б у л а р о м а н а. Ученый Олег Тулин хочет изучить процессы формирования грозы. Он собирает группу исследователей, в которую входит и его друг Сергей Крылов. Они получают деньги на исследования и самолет, на котором устанавливают приборы. Работа движется достаточно успешно, ученые собираются уже обнародовать свои достижения, но вдруг самолет разбивается. Вместе в воздушным судном погибает

1 Диксон П. Фабрики мысли. М., 2004.

60