Социальная адаптация журналиста. Учебное пособие

относятся к человеку в детстве, не позволяя принимать самостоятельные решения — тем самым ограничивая подростка (но не ребёнка) в свободе. То есть в инфантилизме человека, родившегося нормальным, могут быть повинны сами родители.

Типичными для инфантильных детей являются преобладание игровых интересов над учебными, неприятие школьных ситуаций и связанных с ними дисциплинарных требований. Это приводит к школьной дезадаптации, а в дальнейшем — к социальным проблемам, влияет и на психическое состояние...

Хорошую иллюстрацию к этому феномену предлагает Георгий Владимов в своем романе «Три минуты молчания».

Ф а б у л а р о м а н а похожа на обычную маринистскую, приключенческую историю: Сеня (Арсений) Шалай только что пришел из плавания. Он рыбак, провел три месяца в Арктике, получил расчет – 1200 рублей. Собирается уехать на родину – в Орел. Но встречается на причале со старым приятелем, теперь бичом. Пускается в загул. В результате деньги у него крадут, а его избивают. Сене приходится снова идти в море. Они приходят в Норвежское море, ловят селедку. По неразумению одного из штурманов сталкиваются с другим траулером. Но команду уговаривают остаться на промысле. Начинается шторм. Корабль течет, машина слабеет, их начинает сносить на скалы. Команда готовится к смерти. Но оказывается, что рядом в положении еще худшем находится шотландский траулер. «Скакун» – корабль Шалая – приходит на помощь коллегам, спасает их и сам чудом укрывается в шхерах. Сеня возвращается домой, то есть в Мурманск.

Но в каждом романе кроме основной линии есть несколько побочных. Очень часто именно они и создают глубину повествования.

Сюжетные линии романа:

1.Отношения Сени с Лилей, девушкой, которую он любит и хочет увезти с собой.

2.Отношения Сени и Клавки, буфетчицы в кабачке. Сеня считает, что это она навела бичей на его деньги.

3.Отношения Сени с салагами. Два московских студента Димка и Алик решают подработать на судне и посмотреть настоящую жизнь. Сеню назначают у них старшим.

4.Отношения Сени и Деда – старшего механика судна.

5.Отношения Деда и Грахова – одного из рыбных начальников.

6.Отношения Сени и бондаря – одного из матросов Скакуна.

31

Эти линии тянутся через весь текст и создают силовое поле романа. По моему убеждению, эта книга – одна из лучших, что была написана на русском языке в прошлом столетии. Сам автор именует свою книгу аллегорией. Я бы предложил другое определение: притча. Роман, в котором существует интрига первого плана, но также угадывается глубина, уровни постижения фабулы. Сцепления и скрещивания смыслов подобных романов невозможно осознать за одно-единственное прочтение. Его следует перечитывать, разгадывать, разворачивать, отыскивая связи внутритекстовые и интертекстуальные.

Поскольку сейчас мы рассуждаем об инфантилизме, то на первый план выходят отношения Сени с подопечными студентами и любимой девушкой, которая оказывается их (студентов) хорошей знакомой еще по столичной жизни. Московские студенты носят имена героев знаменитой книги Аксенова. Димка и Алик – персонажи «Звездного билета». Не только имена но и характеры персонажей вылеплены с аксеновских прототипов: Димка резок в словах и действиях, Алик рефлексирует и склонен больше уступать, чем противодействовать. Оба спортивны: Димка занимается боксом, Алик – баскетболист. Но Владимов не эпигон Аксенова, он спорит с ним, противодействует.

Столичные юноши устраиваются на рыболовецкое судно, чтобы подработать на жизнь – мотив не новый для прозы шестидесятников. Владимов же, не вступая в прямую полемику, тем не менее, очень жестко выстраивает оппозицию: люди дела против героев разговора. Противопоставляются не деревня и город, не интеллигенция и народ, а интенции, существующие в душе каждого человека, и уживающиеся в ней до поры, до времени. Прежде всего, это формулируется в рассуждении Димки о сообществе «данетистов» Людей, которые умудряются в отношении к миру совмещать и утверждение, и отрицание.

«Понимаешь, в русском языке есть слово «да» и есть слово «нет». А вот слово «данет» катастрофически отсутствует. Вадик Сосницкий считает, что его просто необходимо ввести, с каждым десятилетием человечество будет все больше в нем нуждаться…

Вадик – любишь свою Алку? Данет... Хочешь на ней жениться? Данет... Хочешь, чтобы она ушла и больше не появлялась? Данет...» – рассказывает Димка Сене.

Критики не поняли и не приняли это замечание Владимова, обвиняли его персонажей в примитивности. Но «данетисты» благополучно дожили до наших дней. Процесс сей заметил и один из ведущих наших

32

журналистов Александр Гурнов: «Знаменитое “Да нет, наверное” на английский не переводится»1 Такова среда, из которой пытаются вырваться «московские мальчики» Димка и Алик. Их раздражает жизненная трясина, грозящая засосать их самих:

«Все так благополучно – десять лет по одной и той же дорожке в школу, два квартала туда, два обратно. Потом – одной и той же дорожкой в институт. Потом в другой… Вот так подохнешь от информации и никогда не увидишь архипелаг Паумоту».

Мы опять сталкиваемся с бунтом, духом, которого пропитаны все тексты «молодежной» прозы шестидесятых годов. Но не зря другое название этого течения – «исповедальная» проза. Ее персонажи исповедуют бунт, исповедуются в своем желании бунтовать, но их благие порывы, как правило, так и остаются без завершения. «А это я слышал, а это читал, а это был голос молвы, а это я думал, что думал другой про графа из Москвы…». Так описывает свою жизнь – Томлинсон, герой одной из баллад Редьярда Киплинга. Заключительную строфу этого стихотворения Владимов сделал эпиграфом к своему роману.

Лиля – любимая девушка Сени Шалая, – постоянно твердит, что она – такая как все… Мама заставила пойти в рыбный институт, теперь она работает в отделе добычи и ей хорошо, поскольку ничего не надо хотеть. Примерно также говорит о ней ее школьный друг Димка. О ней

ио своих московских друзьях. «Шеф – она никакая» – определяет он характер подруги в диалоге с Шалаем, рассказывая о философской системе – данетизм.

Философия, когда никто ничего не решает. Вот отрывок из письма Лили:

–Мы дети тревоги, что-то в нас все время мечется, стонет, меняется. Но больше всего нам хочется успокоиться, на чем-то остановиться, и мы не знаем, что, как только мы этого достигнем, прибьемся к какому-то берегу, нас уже не будет, а будут довольно таки твердолобые обыватели… Проблема в том, что нельзя это отношение к жизни списать только на счет совсем уже юных людей. Примерно так же рассуждают и коллеги

Сени Шалая.

–Мы хорошие люди, Сеня! Если с нами всегда по-хорошему, мы ж горы бы своротили. А если бы кто нас научил… – говорит Сене маркони. Маркони – под сорок лет, а он все еще никак не устоялся в жизни. И он,

идругие – не ищут, они только шатаются.

1 Криницын Е. Акулы интервью. М., 2010. С. 87.

33

Да кто мы такие – думает Сеня и отвечает себе же – дети и больше никто. В самый серьезный момент, когда все думают, что вот сейчас их разобьет о скалы, Сеня начинает спрашивать у Господа – да за что же ты это нас так, что же мы такого сделали? И отвечает сам себе же:

За то, что мы звери друг другу – да хуже чем они, те, если стаей живут – не грызут глотки. За то, что делаем работу, а – не любим ее и не бросаем. За то, что живем не с теми бабами, с какими нам хочется. За то, что слушаемся дураков, хоть и видим снизу, что они все дураки…

Думаю, что здесь можно нам говорить о социальном инфантилизме. Такими инфантилами оказываются большинство героев романа. Казалось бы, они суровые моряки, рыбаки, но в земной жизни оказываются несостоятельными. Они не хотят ни за что отвечать. В конце романа выясняется, что все персонажи романа собираются отправиться в следующий рейс. Хотя только что они кляли море и обещали друг другу вернуться к обычной жизни. «Да кто мы такие, – думает Сеня – дети и больше никто».

Однако же здесь есть существенное но. Если подходить к проблеме извне, то поведение многих людей, в самом деле, кажется инфантильным. С другой стороны, может быть, они только переживают кризис идентичности.

Психолог Эрик Эриксон описывал 8 стадий развития человека:

•младенчество;

•раннее детство;

•дошкольники;

•школьники (до 11);

•подростки (11-20 лет);

•юность (20-40);

•средний возраст(40-65);

•пожилой возраст1.

Укаждого возраста свои задачи и своя стадия развития идентичности. Идентичность состоит из многих компонентов: физических, сексуальных, социальных, профессиональных, моральных, идеологических и психологических.

Исследователь Джеймс Марсия предложил рассматривать 4 базовых статуса идентичности. Он предполагает, что существует две переменные, которые определяют зрелость идентичности: кризис и обязательство в отношении выбора профессии, религии и политической идеологии.

1 Райс Ф., Долджин К. Психология подросткового и юношеского возраста. СПб., 2012. С. 76.

34

Итак – 4 статуса:

•несформированная идентичность;

•идентичность, сформированная другими (предопределенная идентичность);

•задержка формирования идентичности;

•сформированная идентичность1.

Несформированная идентичность – представляет самый простой статус, когда люди не пережили кризис.

Предопределенная идентичность – передается людям их окружением. Тогда индивиды авторитарны и нетерпимы. Они не любят неопределенности, принимают решения, не задумываясь.

При задержанной идентичности люди примеряют на себя различные роли, прежде чем остановиться на одной из них.

Сформированная идентичность проявляется, когда индивид прошел через кризис, он принимает себя, появляется четкая самоопределенность.

Так что можно сказать, что салаги проходят через кризис. Кем они станут впоследствии, не очень понятно. Считается, что большинство студентов имеют задержанный статус идентичности, а посему есть надежда, что Димка и Алик все-таки определятся в жизни. Тем более, что в конце романа они возвращаются в Москву заканчивать институт. «Мы должны вернуться к своим кораблям» – говорит Алик Шалаю, объясняя свой вектор существования.

Возвращение человека деятельного

В определенном ракурсе роман Георгия Владимова можно рассматривать как «роман воспитания». Самый важный объект для писателя – душа человеческая. Та эфемерная часть нашего Эго, которую чертенята так и не смогли отыскать у киплинговского Томлинсона. Та часть нашей натуры, которую Владимов пытается выявить у своих персонажей, всех, без исключения.

Если взять другую сторону романа, где автор предлагает нам другой вариант существования персонажей, то я бы поставил другой эпиграф к книге – стихотворение Р.Киплинга «Дети Марфы». В этом тексте британский поэт заступается за человека деятельного, противопоставляя его человеку созерцающему. В качестве отправной точки он принимает одну из Евангелических притч.

1 Райс Ф., Долджин К. Психология подросткового и юношеского возраста. СПб., 2012. С. 330.

35

Женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой; у неё была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё. (Евангелие от Луки,

10:38-42)

Традиционно христианская экзегетика встает на сторону Марии.

Киплинг же заступается за Марфу, восхищаясь ее детьми, которые отдают свои силы, свою жизнь для того, чтобы дети Марии могли вести спокойное существование.

Это на них во веки веков прокладка дорог в жару и в мороз, Это на них ход рычагов; это на них вращенье колес.

Это на них всегда и везде погрузка, отправка вещей и душ, Доставка по суше и по воде Детей Марии в любую глушь. И дальше:

Он не принял мук ради веры святой, не строил лестницу в небеса, Он просто исполнил свой век простой, в общее дело свой вклад

внеся.

Кстати, обратите внимание, что персонажи современной прозы не имеют своего дела, того, что становится смыслом их жизни. В крайнем случае, они где-то служат, но ненавидят свою работу.

Персонажи Владимова – люди работящие, хотя поначалу и не деятельные. Писатель ставит своих персонажей в труднейшее положение, доводит их до крайней степени отчаяния, но потом показывает, что они все-таки могут стать людьми.

История со штормом очень похожа на историю эксперимента с крысами, которых подогревали током. Есть такой опыт, известный среди биологов, когда подопытных грызунов доводят до пограничной ситуации, из которой, кажется, не существует выхода. Большинство животных сдается, но некоторые продолжают искать дверь из клетки. Моряки с траулера «Скакун» тоже доходят до крайней степени истощения и нервного и физического. Что такое шторм 11 баллов? Скорость ветра – 30 м/сек, то есть более 100 километров в час. Высота волн более 10 метров. Именуется коротко – жестокий шторм. У «Скакуна» не работает машина, не держат якоря. Они еще выметали сети перед штормом и теперь сети тянут корабль на скалы. Гибель неизбежна. Команда сдается.

36

Надо еще иметь в виду всю тяжесть морской жизни, рыбацкого труда. У Владимова есть несколько эпизодов, когда он показывает, что труд просто убивает в человеке все человеческое. Как сказала героиня одного из советских фильмов: труд не для того превратил обезьяну в человека, чтобы он становился лошадью. Как правило, мы априори представляем работу – веселой. А потом ужасаемся, когда нас заставляют пахать. Здесь существенна сцена, когда рыбаки уже начинают доставать, вытряхивать рыбу из сетей. Дрифтер – старший в палубной команде, – объявляет, что обедать будут в две смены, по очереди. Опытный Сеня понимает, что работать придется до полуночи. После обеда один из студентов предлагает перекурить. Но Сеня говорит – выбьемся из ритма – только хуже будет. Какая же работа без перекура, – возмущается Алик. – Святое дело!.. Есть такая работа, – говорит Сеня. – Это наша рыбацкая работа и ничего святого в ней нет...

Ко всем природным катаклизмам автор добавляет еще неквалифицированное командование судном. Рыбаки уже ни во что и ни кому не верят. Васька Буров – один из матросов, – падает в койку и говорит обреченно: «я так думаю, бичи, что мы носом приложимся. И хорошо – бежать никуда не надо». Штурман Жора Ножов пытается поднять команду кулаками. Но у него ничего не получается. «Он понял, что мы кончились» – комментирует Сеня.

Но рядом такое же бедствие терпит шотландский траулер. И Дед, старший механик, уговаривает капитана идти на помощь шотландцу. Им, мол, еще хуже приходится. Мы хоть как-то можем двигаться – а им вовсе никак. Капитан отнекивается и тогда Дед приводит последний довод – с тобой в Арктике (ресторан Мурманский) никто за один стол не сядет. И рулевой бежит в кубрик с воплем: бичи, поднимайся! Шотландца идем спасать...

Конечно, они не сразу встают. Деду приходится поднимать команду также и кулаками. Но ему это удается, потому что люди готовы уже подняться. За себя им драться уже было невмочь. А вот необходимость помочь другим подпитывает людей энергией. Они даже поднимают парус, маленький парус, который случайно завалялся у боцмана:

Холод палил нам лица, сжигал брови и губы, но мы стояли, задравши головы, и что-то в эту минуту в нас самих переменилось: ведь это была уже не тряпка, а – парус, парус, белое крыло над черной погибелью; такой же он был, как триста лет назад, когда мы по свету бродили героями и не знали еще этих вонючих машин, которые и отказывают в непод-

37

ходящую минуту. И даже поверилось, что раз мы это чудо сделали – еще быть может не все потеряно, еще мы выберемся, увидим берег...Они поднимаются, начинают действовать, они спасают шотландцев, чудом проходят между скал и отстаиваются в лагуне.

Потом отправляются домой, в Мурманск. По пути тот самый Васька Буров, самый старый матрос на судне, рассказывает выдуманную историю. Притчу про кандея, повара: Мол, явится когда-нибудь на суд божий кандей Вася. И Господь, которого нету, начнет допрашивать его о жизни. И окажется, что жил повар грешной жизнью. Бабе изменил с ее же сеструхой, она из деревни приехала погостить... Это большой грех, говорит Господь. Ну а что ты еще делал? (Здесь точно чувствуется параллель с допросом Томлинсона у Киплинга) Борщ варил, с болгарскими перцами... Что же за фокус – это и баба сумеет... Так ведь шторм был, Господи, одиннадцать баллов.

ИГосподь выговаривает кандею – мол, бичи к смерти готовились,

квстрече со мной, а ты им борща?! Ты значит против меня?.. И кандей Вася в притче Бурова отвечает искренне:

– ГОСПОДИ, ну куда мне против Тебя? Но разве Тебе охота с голодными бичами дело иметь? Ведь они уже не о душе будут думать, а как бы пожрать. Я человек маленький, но я дело знаю. Потонем мы там или выплывем, предстанем мы пред очи Твои или еще подождем, в рай Ты нас пошлешь, в золотую палату для симулянтов, или же сковородки заставишь лизать каленые, а я к Тебе бичей голодными не пущу. Я их должен накормить сперва, и притом – горячим довольствием. При любом волнении и ветре. А там – суди меня как знаешь. Но я свою судовую обязанность исполнил.

ИГосподь приговаривает кандея к посмертной жизни:

– Отведите бича под белые руки в рай. И запишите себе там, в инструкции: нету на свете никакого геройства, но есть исполнение обязанностей.

Тогда естественно предположить, что на страницах романа Георгия Владимова идеализму прозы шестидесятых годов противопоставлен романтизм. «Он – романтик, возненавидевший романтику за ее бессилие»1 – определяет писателя его внимательный читатель, критик Лев Аннинский. Но здесь имеется в виду не романтика в обывательском ее понимании, а романтизм, как течение эстетической и философской мысли. Немецкие прозаики и поэты девятнадцатого столетия не только

1 Аннинский Л. А. Крепости и плацдармы Георгия Владимова. М., 2001. С. 57.

38

пытались предъявить публике необычного героя в необычных обстоятельствах. Они пытались осмыслить трагедию человеческой жизни. Наум Берковский в своем исследовании утверждает, что для романтической эстетики необходим трагический роман, повествование, в котором публика находит волевую борьбу за жизнь. Схватку героя с обстоятельствами, многократно усиленными, по сравнению с теми, с которыми читатель сталкивается в обыденной жизни. И форматом такого повествования (как способом бытования жанра) оказывается, прежде всего роман воспитания.

Роман воспитания – сообщение о том, как обновился мир еще на одного человека – героя романа. Еще человек вступил в мир, и это обновление мира более глубокое, чем если бы основалось еще одно состояние, еще кто-то добился положения в обществе, открыли еще одну фирму, еще одну контору.1

В этом отношении роман Георгия Владимова безусловно соответствует определению романтического повествования. Внимание автора, прежде всего, привлекает увлекательнейшая и сложнейшая драма, фабулой которой оказывается утверждение личности. Возможность самостояния человека – вот идея, которая управляет всеми эпизодами книги. Что же может сделать «бичей» людьми спрашивает себя и читателей Георгий Владимов. И отвечает определенно: общая деятельность. Не просто рутинная работа, или же, не дай бог, служба. А осмысленная деятельность, объединяющая и задающая смысл обыденному существованию. Впрочем, это уже «другая история…»

Теория «малых дел»

Мы все рассчитываем на великие дела. Во всяком случае, в юности. В начале жизни мы все гении, а потом начинаем понимать, что мы может быть просто талантливы, а потом – что скорее принадлежим к середине. И это осознание возможно сделается причиной многих наших неврозов, болезней.

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела! – по преданию, такими словами слуга французского аристократа и известного историка герцога Сандрикура Максимилиана Анри де Сен-Симона будил своего хозяина.

Но необходимо понять, что в любой профессии возможны стадии профессионального кризиса. Их можно формализовать следующим образом:

1 Берковский Н. Романтизм в Германии. СПб., 2001. С. 111.

39

•кризис профессионального выбора – человек осознает, что занимается не тем, что ему интересно);

•кризис профессиональных ожиданий – человек осознает, что не так представлял свою работу;

•кризис профессионального роста – человек понимает, что в данной профессии у него нет перспектив;

•кризис профессиональной самоактуализации – человек понимает, что перерос свою карьеру;

•кризис профессиональной адекватности – человек понимает, что уже не годится для выбранной профессии просто по возрастному цензу: лучше уйти на год раньше, чем на час позже1.

Но если мы вдруг осознаем, что нам не дано перевернуть мир, даже

малую его часть, что же делать? Смириться и просто коптить небо, как помещик Тентентников у Гоголя. Андрей Иванович вернулся из Петербурга с благими намерениями, но, столкнувшись с прозой жизни, с трудностями, с ее инерцией, просто засел дома увальнем. Человек, которому едва исполнилось тридцать лет, утром два часа протирал глаза, потом сидел у окна с чашкой чая, потом – мечтал о труде, который собирался написать уже несколько лет. «В существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто – коптитель неба» горько подытоживает писатель несостоявшуюся жизнь своего героя.

Мы очень часто останавливаемся, когда сталкиваемся с инерцией социальной жизни. Нам хочется все перевернуть, а жизнь идет и идет – то прямо на нас, то мимо. Все поколения поначалу бунтовали против несправедливости жизни. Мы это видели уже в описаниях молодежного бунта. Такие же бунты в России были сто и двести лет назад. Вспомним народовольцев – тех, что убили Александра II. Юрий Трифонов свой роман о Желябове назвал «Нетерпение». Основная характеристика молодых людей – нетерпение. Им хочется все, сразу, немедленно.

В пику народовольцам-террористам выступил их современник Яков Васильевич Абрамов. Он жил во второй половине 19 века, был близок к народникам. Народники – та часть интеллигенции, которая стремилась выразить интересы безмолвствующего народа и защитить их. Очень часто эта защита превращалась в деятельность революционную. В литературе мы знакомы с типом таких людей, например с Евгением Базаровым. Он не «бомбист», но все равно – революционер. Настоящее общество, то, которое его окружает, ему противно. В своем романе писа-

1 Ильин Е. П. Психология взрослости. СПб., 2012. С. 116.

40