Лингвокультурология (теоретико-методологические основы). Учебное пособие

лишь вспомогательного средства – средства общения, неоправданно ограничивает реальное место языка в процессе культуросозидания, всегда протекающем в определенной этно-исторической среде, универсально выражаемой в языковых структурах. В таком случае язык не может быть воплощением этнического опыта во всем его многообразии, тем самым приобретая уникальную ценность как особый содержательный феномен» [13. С. 5]. Говоря же о начальном этапе становления языка, не поддающемся хронологической фиксации, автор ссылается на В. Гумбольдта в представлении языка как традиции: «Мы застаем каждый данный язык данной нации уже перешедшим в определенное состояние с определенными словами, формами и словоизменением и поэтому уже оказавшим на эту нацию воздействие, которое объяснялось не простой реакцией на более раннее воздействие со стороны этого народа, но самим исконным характером языка»[14. С. 373].

Таким образом, находясь у истоков трактовки фундаментальной роли языка в процессе формирования этнического опыта и мировосприятия, В. Гумбольдт одним из первых высказал идею о необходимости иного подхода к языку как к компоненту национальной культуры, формирующему этническое мировидение. «Универсальным гением» ученого это выражено в следующем тезисе В. Гумбольдта: «...различия между языками суть нечто большее, чем просто знаковые различия,

...слова и формы слов образуют и определяют понятия, и... различные языки по своей сути, по своему влиянию на познание и на чувства являются в действительности различными мировидениями» [14. С. 370]. В еще более окончательной формулировке неправомерность квалификации языка лишь только как средства общения, недостаточность такого подхода к языку для выяснения его сущности находим в другом тезисе В. Гумбольдта: «Рассматривать язык не как средство общения, а как цель в самом себе, как орудие мыслей и чувств народа есть основа подлинного языкового исследования, от которого любое другое изучение языка, как бы основательно оно ни было, в сущности своей только уводит. Такое исследование языка самого по себе уподобляет его любому другому природному объекту. Оно должно объять все различия, поскольку каждое из них принадлежит понятийному целому...»[14. С. 377].

Обосновывая неправомерность абсолютизации коммуникативной функции языка, З.К. Тарланов утверждает: язык в этнических границах

31

его носителей является не только и не столько средством общения, сколько памятью и историей народа, его культурой и опытом познавательной деятельности, его мировоззрением и психологией. Тем самым, по З.К. Тарланову, язык представляет собой форму культуры, воплощающую в себе исторически складывавшийся национальный тип жизни во всем ее разнообразии и диалектической противоречивости[13. С. 6].

Примечательно и замечание автора о том, что анализ «содержательной стороны» языка обычно ведет к социологическим классификациям, «повернутым в сторону политизированных, настроенных на ка- кой-то момент истории квазинаучных констатаций». Соглашаясь с тем, что такие подходы меньше всего способны предложить что-то плодотворное в осмыслении этнического менталитета как объективного, исторически складывающегося культурно-мировоззренческого феномена, обнимающего все существенное в национальном мировосприятии и самосознании, мы также исходим из следующей констатации: «Ментальные представления шлифуются, превращаясь в коллективный опыт, в течение веков и тысячелетий, и откладываться они могут лишь

втом, что так же непрерывно и долговечно, – в языке. В силу этого языку принадлежит исключительная роль на путях познания того, что имеется в виду, когда говорят об этническом менталитете, о культурноисторической, культурно-психологической самобытности народа и на-

родов»[13. С. 6].

Не менее правомерным представляется и сведение смысла обсуждения соотнесенности самобытности языков с ментальными представлениями и культурой соответствующих народов еще и к тому, чтобы уяснить механизмы, обеспечивающие взаимопонимание между народами в процессе обмена культурными ценностями и опытом жизни [13.

С. 74–75].

Углубляющим традиционные представления является и подход З.К. Тарланова к рассмотрению соотношения литературных и нелитературных форм языка с точки зрения их «этничности». Он заключается

вследующем.

Литературная форма языка максимально испытывает на себе «результаты контактов с другими языками, заимствований, иноэтнический культурных воздействий, регулирующего влияния общества с изменчивыми культурными ориентациями и т. д.» [13. С. 8]. Лишь метаязыку

32

науки автор отводит превосходящую роль в этом отношении: специфика такого языка лишает его этничности в большей мере. В качестве формы, полярной литературной форме языка, З.К. Тарланов приводит народные говоры, не подвергшиеся воздействию речевых форм литературного языка. Резюме автора по данному вопросу таково: «Следовательно, именно диалектный материал может рассматриваться в качестве предпочтительного при поиске ответов на вопросы о детерминированности этнического мировосприятия языком»[13. С. 8].

Развивая свою мысль по поводу этничности разных форм языка, З.К. Тарланов констатирует обратную пропорциональность степени этничности литературных языков степени их распространенности в иноэтнической среде. Более того, интенсивность употребления литературных языков в качестве международных ведет к нейтрализации их самобытной внутренней формы. Это превращает их преимущественно в средства общения, т. е., заключает ученый, «это один из магистральных путей сущностной трансформации языка, начинающего свой путь как форма этнического самовыражения и средство этнической культуры и завершающего его как средство общения, в структуре которого значительно возрастает элемент условности»[13. С. 8].

Такой подход к формам языка, во многом объясняющий, «где следует искать причины того, почему во все времена язык, его самобытность составляли наиболее уязвимое звено национального самосознания», З.К. Тарланов черпает из гумбольдтовской концепции. В соответствии с ней, как уже отмечалось, национальное мировидение предопределено характером соответствующего языка. Характер же языка зависит от того, чем он обладал изначально или приобрел так давно, что стал воздействовать «на поколения... носителей как нечто относительно постороннее». Поэтому, по заключению З.К. Тарланова, «исследования этого направления должны опираться на материал, не подвергшийся иноязычным влияниям, сохранивший внутреннюю форму и самобытность» [13. С. 9]. Именно поэтому мы не рассматривали лингвоконцепты адыгской ЯКМ, не имеющие исконной этимологии (за редчайшим исключением по необходимости).

При выяснении взаимосвязи языка и культуры В.А. Виноградов предложил обозначить как ее отдельную грань вопрос об их соотношении как двух феноменов духовного самопроявления этноса, разграни-

33

чив два понимания данного соотношения: 1) язык есть одна из форм самовыражения культуры, имеющая самостоятельную культурную ценность, 2) язык и культура соотносятся как вариант и инвариант [16].

Итак, в исследовании языка и культуры и в выявлении степени и характера их влияния друг на друга современные ученые пытаются не поддаваться одностороннему детерминизму, предполагая их взаимный детерминизм. В поисках лингвокультурных соответствий выявляются те или иные корреляции между структурами языка и культуры, т. е. изучается зависимость между определенными свойствами структуры языка и характером соответствующей культуры. Подобные лингвокультурологические изыскания преподносятся больше в качестве гипотетических построений, чем доказательных теорий. И это оправдано сложностью и многоаспектностью как феномена культуры, так и феномена естественного языка.

Язык и субъективный мир человека

Вопрос языкового выражения культуры связан и с проблемой языка как средства выражения субъективного мира человека. Попытки осмыслить природу и функции языка привели лингвистов к оценке языка и как средства конструирования субъекта, т. е. средства «выражать основание субъективности». Пронизанность языка субъективностью естественна, так как он (язык) нужен им во всех ситуациях, осуществляясь в реальной социальной практике в форме индивидуальных речевых актов. В речевой деятельности происходит постоянное развитие и обогащение языка, который именно в ней обнаруживает диалектику противоречий: личностного и надличностного, конкретного и общего, случайного и необходимого, прерывного и непрерывного.

Чтобы определенно говорить о соотношении в содержании внутреннего мира человека личностного и общезначимого, необходимо дифференцировать представления о структуре субъективной реальности: «Каждый индивид, обладающий своим особым видением мира, через процессы общения и познания участвует в той деятельности общества, которая направлена на развитие общезначимого содержания сознания и совершенствование способов его интерсубъективного выражения» [16. С. 226–227]. Каждого человека отличает «избыточность» содержания его субъективного мира, которая преодолевается в процессе

34

этой деятельности. Эта «избыточность», являясь «внутрилингвистическим» фактором, который предопределяет общение и взаимопонимание людей (носителей разного содержания сознания) и составляет источник внутренней активности субъекта и, как следствие, основу механизма порождения им новых идей.

Упрощенное понимание связей мышления и языка основывается на сведении мышления лишь к процессу оперирования абстракциями. Такое понимание обедняет представление о внутренней, «идеальной» деятельности человека, что не способствует исследованию мышления и языка (а значит, и культуры и языка) на серьезной научной основе и в полном объеме.

Философский анализ связи языка и субъективного мира человека предполагает в качестве «фона» разработку всей проблематики, связанной с отношениями мышления и языка. Давно замечено несовпадение процессов мышления и речи. Внутренняя жизнь человека, как и мышление, неизмеримо богаче, чем язык. Объясняя этот факт развитием генетической основы языка и мышления, Л.С. Выготский отмечал, что мысль не совпадает полностью с речевым выражением [18. С. 313].

Заявленная в параграфе проблема, не разработанная еще в виде целостной концепции, актуальна и для лингвокультурологического анализа адыгских языков. Более того, базовые лингвокультурные концепты адыгской ЯКМ во многих случаях могут быть адекватно интерпретированы лишь в связи с выражением субъективного мира индивидуума. При этом средства анализа тех форм языка, которые используются для описания субъективной деятельности, весьма несовершенны, что связано с исключительной сложностью внутренних процессов и отношения между языком и психикой человека. По данным современной науки, все многообразие психической деятельности может быть выражено с помощью средств языка. Ощущения, восприятия и представления требуют для своего выражения не отдельных слов, а «сцеплений слов», «развернутых описаний»: «… говоря о способах раскрытия внутреннего мира человека, мы обращаемся прежде всего к индивидуально-творческому использованию языка, к анализу различных средств индивидуализации речи, выработанных в сфере словесных искусств»[18. С.23].

Язык способен выразить любые экстралингвистические реальности. Это обусловлено особым характером смыслов, заключенных в нем.

35

Проблема заключается в том, чтобы понять механизм данного процесса. А так как естественный язык может выразить любое содержание, имеющее смысл, в языке, наряду с закреплением результатов познавательной деятельности мышления, должны получить выражение различные состояния и переживания субъекта, его отношение к самому себе и к окружающему миру. Именно поэтому считается, что «язык включает как элементы, формализуемые на уровне макроподхода, так и такие компоненты, которые призваны представлять те глубинные уровни психики, где осуществляются мотивационные, ориентировочные и др. процессы, т. е. внутренний источник творческой активности»

[17. С. 232].

Язык выступает как «отправной момент» в движении мысли. Это средство, позволяющее контролировать процессы самосознания и самоощущения, т. е. это способ выражения «готовой» мысли, которая требует фиксации для своего дальнейшего движения. Наличие языка – уже условие и предпосылка не только мыслительных процессов, но и различных субъективных состояний.

Отношения между мышлением и языком объясняют и с точки зрения специфики выражения в них диалектики прерывного и непрерывного. Как отмечает В.В. Налимов, за континуумом смыслового поля предполагается наличие дискретных символов языка. Континуальность мышления получает наиболее адекватное выражение в амбивалентных формах простонародной речи, в различных способах умолчания. Это приемы, где имеет место выход за пределы логики в сферу наиболее непосредственного языкового самовыражения [19].

Анализ языковых средств выражения самооценки, других внутренних побуждений и вообще любых процессов, связанных с совершенствованием личного опыта человека, способствовал бы исследованию возможностей языка выражать явления субъективной реальности. Для такого анализа интересным материалом послужит изучение структуры морального сознания. При анализе адыгских лингвокультурных концептов функционированию подобных концептуальных полей уделялось особенное внимание, так как на них основывается этикетная система адыгов. Рассматривались понятия, выражающие самооценки, самоволения и другие установки, которые порождаются необходимостью следовать социально узаконенной норме. Развитие так называемого

36

морального сознания позволяет наблюдать примеры непосредственного эмпирического воздействия индивидуальных и надындивидуальных форм сознания. А точнее, механизм превращения одного в другое, перехода трудновыразимых форм индивидуальной психологии с их неповторимостью и полиморфностью в абстрагируемые из житейской конкретности четко выраженные понятия [19. С. 60]. Структура морального сознания имеет нелинейный характер, что подтверждается становлением такого понятия, как совесть. При этом элементы морального сознания - долг, ответственность, совесть – должны рассматриваться как формы существования другого, а не как рядоположенные.

Особое значение, связанное с выражением в языке элементов личностного сознания, имеет исторический аспект. Анализ языковых средств считается одним из надежных способов выявления динамики процессов становления личности в ходе общекультурного развития: «В этом смысле представляют большой интерес наблюдения над появлением в национальных языках особых языковых форм, в которых запечатлелись всевозможные культурные процессы»[17. С. 237].

Поступки отдельного человека – не просто физическое действие, а чрезвычайно сложная система мотивов, которая может быть адекватно понята только в «диалогическом контексте времени». Рассматриваемые как «потенциальные тексты» поступки человека обращены к сознанию другого человека. Эта идея интерсубъективности достаточно отчетливо была выражена в концепции Гумбольдта: «…язык всегда развивается только в обществе, и человек понимает себя постольку, поскольку опытом установлено, что его слова понятны также другим» [20. С. 1]. Совершенно очевидно, что данный тезис необходимо учитывать при анализе языковых средств выражения смысловой позиции человеческого поступка, так как «внутренняя диалогичность» как специфическая ориентация слова пронизывает весь язык.

Констатируя относительность характера познания, которая актуализируется языком, З.К. Тарланов формулирует закономерность, резюмирующую в данном контексте: «…разные языки представляют собой разнообразие не только в их звуковом оформлении, но и в содержании, в котором объективное начало, связанное с закреплением результатов познания, теснейшим образом переплетается с субъективным, связанным с фиксацией этих результатов как опыта определенного социального или

37

этнического коллектива средствами конкретного языка, являющегося универсальным воплощением субъективности – этнической или соци- ально-этнической определенности» [13. С. 40].

Предваряя вопрос о возможности и мере возможного воздействия языка на культуру другим вопросом: насколько формальные категории (или даже формы) разных языков близки или хотя бы тождественны в функционально-содержательном плане, З.К. Тарланов заключает: если они отличаются достаточно заметно, то чем это вызывается, и можно ли тогда говорить о влиянии языка на культуру? Утвердительный ответ на этот вопрос предполагается при квалификации культуры как того, что «люди думают и делают» (американская социолингвистика). Ведь люди думают все же так, как предписывает структура языка, которым пользуемся в момент, когда думаем.

Вконтексте проблематики, заявленной в данном разделе, представляется правомерным и следующее уточнение.

Возникновение и функционирование такого ментального лексикона, как эмоциональная концептосфера, связано с конститутивной потребностью человека познать себя и так называемый окружающий мир. Исследовать эмоциональные концепты значит изучать внутренний мир человека. Иначе говоря, их исследование предполагает анализ элементов человеческой психики.

Формирование эмоциональной концептосферы невозможно без использования богатейшего этнокультурного опыта, запечатленного в художественном творчестве – в мифологии и фольклоре прежде всего. Именно поэтому так ярок и выразителен метафорический образ чувств

вэтнических лингвокультурных традициях, эксплицированный в соответствующих ЯКМ.

ВЯКМ эксплицированы такие составляющие человеческой психики, как желание, чувство, страсть и т. д. Как показывает анализ эмоциональных концептов в различных языках (в том числе и адыгских), они концептуализируются как в универсальном, так и в этнически специфичном контекстах. Лингвистические конфигурации эмоциональных концептов, как и в случае с другими видами концептов, обусловлены культурно-историческим фоном развития этноса.

38

Эмоциональные концепты можно истолковать, по теории метаязыка и этнограмматики, через универсальные семантические примитивы типа «хороший», «плохой» и т. д. (по А. Вежбицкой). Внутри этих групп номинации эмоций вращаются в замкнутом синонимичном кругу. Поэтому для тех, кто обращается к словарям, такие обозначения не помогают ни в осознании их отождествления, ни в осознании их различения. По нашим наблюдениям, это обнаруживается и при обращении к адыгским лексикографическим работам.

Данное предварительное обоснование анализа адыгских эмоциональных концептов методом семантических примитивов в контексте проблемы « язык и субъективный мир человека» связано с более глобальной и все еще дискуссионной трактовкой феномена ментальных репрезентаций, отмеченной ранее. Так как восприятие мира человеком определяется богатством содержания его когнитивных моделей, понятие ментальной репрезентации, являющейся «посредником» между сознанием и реальностью, связано не с самим миром как таковым, а с его моделями, предопределенными в какой-то степени и лингвистическим представлением данного мира, т. е. языковой репрезентацией. Языковая картина мира – мир, представленный средствами языка.

Резюме, принятое нами, вслед за позицией феноменологии, по известной дискуссии о трактовке сущности ментальных репрезентаций: когнитивные модели восприятия мира человеком формируются одновременно как символьным способом репрезентации (смысловая природа ментальных репрезентаций), так и вербально-образным (возможность образного способа представления мира в языке).

39

2.ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЙ АППАРАТ ИССЛЕДОВАНИЯ

Всвое время Р.О. Якобсон говорил о «круговороте лингвистических терминов». Сегодня правомерно констатировать «круговорот» лингвокультурологических терминов с риторической оговоркой – лингвокультурологических ли? Однако сам вопрос обусловлен не риторикой, а изменением современной востребованности языкознания как такового.

Вситуации, когда лингвокультурологические исследования на первый взгляд производят впечатление возможности проникновения в тайну человеческого существования и языкового сознания, важно избежать терминологической «суеты», помня о том, что язык – это конкретный феномен, а не гносеологическая абстракция.

Язык всегда интерпретировался как один из основных способов репрезентации культуры бытия Человека. Для современной гуманитарной научной парадигмы проблема соотношения языка и культуры становится конститутивной, что предопределено характером взаимодетерменированной билатеральности данных феноменов.

Исследование адыгского лингвокультурного пространства, как и любого другого, проводимое с учетом собственных закономерностей имманентной эволюции (связанных в том числе и со спецификой внутреннего строя языка), способствует адекватному функционированию языка в качестве уникальной миротворческой миссии в эпоху глобальной межкультурной коммуникации, предполагающей взаимоперевод не только языков, но и культур.

Не ставя перед собой цели представить полный обзор существующей специальной литературы, остановимся на терминах и их трактовках, принятых в работе.

Картина мира – языковая картина мира

Лингвокультурологический анализ предполагает выявление важнейших универсальных категорий, определяющих одновременно и категории человеческого сознания. Такой анализ невозможен без адекватной трактовки основных понятий, гарантирующей относительно объективный подход к исследуемому материалу. Универсальные понятия, связанные между собой в каждой лингвокультурной традиции, об-

40