Лингвокультурология (теоретико-методологические основы). Учебное пособие

картезианского раскола между субъектом и объектом и столь же старое имплицитное превознесение сциентизма.

Вместо символической модели я предложил подход к языку, начинающийся с утверждения, что человеческое сознание имеет мирской характер. Я описал то, что, по моему мнению, является четырьмя измерениями мира, и показал, почему отношение есть главное измерение, а контакт – главное условие производства языка. Я также утверждал, что звук в онтогенетическом и филогенетическом отношениях есть важнейшая сенсорная модальность, в которой осуществляется речь» [8. С. 111]. Осознавая, что попытки оспаривать прочно вошедшую в современную лингвистику символическую модель языка можно счесть крайним высокомерием, американский ученый все же считает, что он сделал лишь некоторые обобщения против универсальной применимости символической модели, убедительные же аргументы против этой модели языка приводятся в литературе уже по крайней мере в течение пятидесяти лет (насегодняболее 70 лет – З. Б.).

Концептуальный анализ языка как лингвистическое направление развивается в контексте стремления современной лексической семантики как можно более полно очертить сферу значения отдельного слова. Это привело к необходимости описать не только собственно лексическую семантику, но и коннотативную, охватывающую сферу различных «созначений» (символических, культурологических, энциклопедических и т. д.), «надстраивающихся» над лексической семантикой и актуализирующихся лишь в особых употреблениях слова: «Дальнейшая разработка проблемы значения идет в двух противоположных направлениях – по линии структурирования и дифференциации видов значения и по линии интеграции, целостного представления всей семантической сферы слова» [9. С. 289]. Задачей последнего (целостного описания семантики слова во всем его объеме) является выявление внутренних связей между всеми уровнями значения и раскрытие логики «образа», закрепленного за словом в сознании носителей языка.

При концептуальном анализе языка объектом изучения становится «культурная семантика» и языковая картина мира. Обнаруживаются языковые подтверждения для экстралингвистической (культурной) коннотации, которая представляется Н.И. Толстому лишенной какой бы то ни было структуры. При этом граница между лингвистическими

21

и экстралингвистическими коннотациями строго не установлена. Она проходит неодинаково не только в разных языках, но и в разных «культурных идиомах». Поэтому современные семантические исследования ориентируются на обыденное сознание носителей языка и их языковой узус. Языковая семантика непосредственно связана с языковой картиной мира, а она различна у людей разных социально-общественных уровней.

Сопоставляя лексическую семантику и концептуальный анализ, Н.И. Толстой отмечает, что, несмотря на близость их содержательных целей, они в некотором смысле противоположны: первая идет от языковой формы (лексемы) к семантическому содержанию, а вторая – от единицы смысла (понятия, образа, концепта) к языковым формам их выражения [9. С. 292]. Это противопоставление уточняется автором в следующем положении: «И то, и другое направление стремится учесть все существующие узусы слова и все способы выражения одного смысла. Но лексическая семантика больше ориентирована на парадигматику и видит свою задачу в идентификации лексемы относительно других лексем и способов выражения..., тогда как концептуальный анализ не отвергает признаков, носящих не дифференциальный характер, не выделяющих объект (понятие) из круга других объектов (понятий), а объединяющих их с другими объектами (понятиями)»[9. С. 292].

Активное свойство языка воздействовать на формирование и функционирование «народной культуры, народной психологии и народного творчества» исследуется этнолингвистикой в «узком» понимании. Данная отрасль языкознания занимается проблемами соотношения языка и этноса, языка и культуры, языка и этнического менталитета, языка и мифологии и т. д.

К положениям, имеющим аксиоматический характер с древних времен, относится, прежде всего, признание языка основным, ярчайшим и устойчивым показателем этноса, которому сопутствуют менее стабильные признаки: единство территории, культуры, национального самосознания, государственного образования, хозяйственного ареала, социального организма, антропологического типа. При экстралингвистическом изучении языка необходимо учитывать разный характер археологического и, по терминологии Н.И. Толстого, лингво-фольклорно- этнографического материала. Первый представляет предметы матери-

22

альной культуры, которые сменяются с течением времени, так как одна культура занимает место другой, вытесняя ее даже в случаях преемственности. В сфере духовной культуры Н.И. Толстой констатирует иное положение: «Элементы новой культуры не сметают и не сменяют элементов старой, а проникают в нее, уживаются с ней, вступают в различного вида соотношения (синонимии, дополнительного распределения, вариантности и диалектности в географическом плане), тем самым усложняя прежнюю систему, видоизменяя ее в значительной или меньшей степени, но, как правило, не разрушая ее. Принципу сменяемости в материальной культуре противостоит принцип наслоения в культуре духовной, хотя ни один из них при их рассмотрении не должен быть абсолютизирован» [9. С. 46]. Относительно проблемы, касающейся нашей, автор утверждает следующее: «Что касается языка, то в нем его система, будучи жесткой и сложной, оказывает унифицирующее давление на все языковые уровни, не допуская значительной исторической многослойности, подобной многослойности духовной культуры. В этом отношении “многослойным” остается только лексический слой языка»[9. С. 46].

Обратимся к пониманию Н.И. Толстым сущности коррелятивных связей между языком и культурой. По утверждению автора, они многообразны, устойчивы и крепки. Ставя перед собой задачу реформулирования целей этнолингвистики, ученый постулирует изоморфность культуры и языка и применимость к культурным объектам методов исследования материала, выработанных в лингвистике: «Язык может рассматриваться как орудие культуры, даже как одна из ее ипостасей (в особенности литературный язык, сакральный язык или язык фольклора) и, как таковой, может описываться через признаки, общие для всех явлений культуры. С другой стороны, язык и культура могут сопоставляться как независимые, автономные семантические системы, во многих отношениях структурно изоморфные и взаимно отображенные. Общность применяемых к языку и культуре понятий может проистекать из одинакового взгляда на эти феномены как на семиотические (знаковые) системы, описываемые с помощью одного и того же логического аппарата. К таким понятиям относятся понятия системы и текста (парадигматики и синтагматики) в языке и культуре, формы и со-

23

держания (означающего и означаемого), системной функции, давления системы, открытости системы и ее уровней и т. п.»[9. С. 36].

В лингвокультурологической концепции Н.И.Толстого язык трактуется как «естественный субстрат культуры», который пронизывает все ее структуры и служит инструментом «ментального упорядоченного мира» и «средством закрепления этнического мировидения». Такой подход предполагает взаимозависимость языка и невербальных реализаций культуры: с одной стороны, язык не только отражает культурную реальность, но и оказывает существенное влияние на оформление неязыковых культурных «кодов»; с другой стороны, исследование механизмов эволюции языка требует выявления факторов, находящихся за пределами языка: «Каждый тип культуры вырабатывает свой символический язык и свой «образ мира», в котором и получают свои значения элементы этого языка. Язык культуры (как и язык науки) пользуется естественным языком, поэтому слова и другие единицы естественного языка приобретают в нем дополнительную, культурную семантику (точно так же слова естественного языка, становясь научными терминами, приобретают «научную» семантику). Однако единицами языка культуры могут быть не только вербальные символы, но и знаки другой природы – предметы действия, изображения и т. п., чьи символические значения могут быть тождественными семантике вербальных элементов, а могут создавать с ними сложное синкретическое целое...

Иначе говоря, слова обыденного языка получают в языке культуры особые символические значения (культурную семантику), которые надстраиваются над всеми прочими уровнями значения: собственно лексическим, лексическими коннотациями, экстралингвистическими (энциклопедическими) коннотациями»[9. С. 291–292].

Таким образом, по Н.И. Толстому, культурная семантика, хотя и носит преимущественно символический характер, как правило, не является абсолютно конвенциональной, обнаруживая определенные, закономерные связи с прочими компонентами значения слова. Поэтому, получая символическое значение, «реалия из обозначаемого..., каковым она была для естественного языка, превращается в знак, становится означающим, «словом» языка культуры, в то время как называющее ее настоящее слово приобретает вторичную, символическую семантику, становится знаком «вдвойне». Многослойность, многоуровневость знаковых

24

структур – неотъемлемое свойство языка культуры, обеспечивающее смысловую глубинукультурных текстов»[9. С. 293].

Оригинальную теорию метаязыка и этнограмматики, позволяющую посредством лингвистического анализа проникнуть в культуру и способ мышления соответствующих этносов, разработала польский лингвист Анна Вежбицкая. За основу исследования лингвокультурных концептов адыгских языков мы берем следующее ее положение: свойства национального характера следует выявлять, «вычитывая» их националь- но-специфическое в языках. Сведения об этническом характере – это результат лингвистического анализа, а не его исходная предпосылка.

Являясь последовательницей Гумбольдта, Сепира и Уорфа, А. Вежбицкая вносит коррективы в теорию лингвистической относительности Сепира-Уорфа. В целом они заключаются в следующих тезисах: во-первых, нельзя утверждать, что системы видения мира, предоставляемые разными языками, несопоставимы; во-вторых, выявленные национально-специфические концепты сопоставимы в той мере, в какой они переводимы на язык «семантических примитивов». Исследователь исходит из того, что каждый язык образует собственную «семантическую вселенную». Иными словами, не только мысли могут продумываться на одном языке, но и чувства могут быть испытаны в рамках одного языкового сознания. Существуют понятия, фундаментальные для модели одного мира, но отсутствующие в другом. Резюмируя результаты исследований по сопоставительной семантике различных культур, автор пишет: «С одной стороны, почти всеобщим результатом семантических исследований культуры и сознания было выявление значительных различий между культурными группами в отношении способов лексикализации, в особенности ключевых слов и ключевых понятий. С другой стороны, получается, что наряду с огромной массой понятий, специфичных для данной культуры, существуют также некоторые фундаментальные понятия, подлежащие лексикализации во всех языках мира; так что культурные различия между группами людей основываются на том, как эти понятия используются, а не на наличии некоторых базовых понятий у одной культурной группы и их отсутствии у другой» [10. С. 320–321]. При этом автор дополняет: значительные различия между культурами связаны с МАСШТАБАМИ использования определенных базовых понятий.

25

Определяющим для нашего исследования является и более глобальный вывод А. Вежбицкой: «Языковые и культурные системы в огромной степени отличаются друг от друга, но существуют семантические и лексические универсалии, указывающие на общий понятийный базис, на котором основываются человеческий язык, мышление и куль-

тура»[10. С. 322].

Такое заключение автора, не вырождаясь в пустую риторическую фразу, иллюстрируется данными английского, польского и русского языков в контексте применения «семантических примитивов». Этим аргументируется, что возможность успешной коммуникации между различными культурами напрямую зависит от универсальности базового множества семантических примитивов, из которых каждый язык может создавать практически бесконечное число более или менее «идиосинкретичных» (специфичных для данной культуры) понятий. Существование такого общего множества примитивов могло бы объяснить «психическую общность человечества» (Боас), а гипотеза о том, что лексикон разных языков воплощает различные конфигурации этого (общего) набора, отвечала бы за специфичные для каждой культуры аспекты языка и мышления [10. С. 296–297].

В работах А. Вежбицкой именно это и доказывается: имеется набор семантических примитивов; он совпадает с набором лексических универсалий; это множество примитивов-универсалий лежит в основе человеческой коммуникации и мышления; а специфичные для языков конфигурации этих примитивов отражают разнообразие культур.

При изучении взаимоотношения языка и культуры неизбежным становится выяснение их взаимосвязи с сознанием. Предупреждая о неосновательности и опасности крайнего универсализма в изучении языка и мышления, А. Вежбицкая констатирует: то, что происходит в мозгу, не отражается непосредственно в языке, который отражает происходящее в сознании, а не в мозгу; сознание же формируется, в частности, и под воздействием окружающей нас культуры [10. С. 238–239].

Анализируя «феномен Анны Вежбицкой», Е.В. Падучева отмечает, что главное место в семантической концепции автора занимает метаязык описания значений. Существование универсального семантического метаязыка аргументируется тем, что в любом языке найдется множество слов, удовлетворяющих следующим условиям:

26

1)эти слова сами по себе семантически неразложимы (т. е. являются примитивами), но с их помощью можно осуществить разложение других слов данного языка;

2)эти слова имеют переводы на все другие языки, и в каждом из языковсовокупностьпереводовможетигратьроль СМдляданного языка.

Приведенные (как и другие, не упомянутые) положения теории метаязыка А. Вежбицкой, частично используемые и в нашем исследовании, проистекают из принципа «язык служит для выражения значения». При этом если для логика семантика – это отношение между знаками и внешним миром, то, по А. Вежбицкой, значение элементов естественного языка не может быть сведено к отношению между языком

имиром, так как сама природа естественного языка такова, что он не различает экстралингвистическую реальность и психологическую. Значение антропоцентрично – оно отражает общие свойства человеческой природы. Кроме того, оно этноцентрично, так как ориентировано на конкретный данный этнос. Таким образом, невозможно, опираясь на естественный язык, описать «мир как он есть», так как язык изначально задает своим носителям определенную картину мира, причем каждый данный язык – свою [10. С. 5–6].

Предложенный А. Вежбицкой метод толкования значений слов с помощью разработанного ею «метаязыка примитивов» вначале вызывал различные возражения в силу якобы «неточности», «неполноты» или же за «чрезмерную пространность», «несоответствие нуждам лексикографии» и т. п. При этом не обсуждалась «законность» самого метода интроспекции, о котором А. Вежбицкая заявила как о плоде «дисциплинированной интроспекции». В максимально эксплицитном изложении автора своей методологии раскрывается «инструментарий» перевода внутреннего, «неявного» личностного знания ученого в «артикулированное».

Работы А. Вежбицкой признаются уникальными образцами «рефлексии по поводу своей рефлексии», т. е. образцами превращения неявного, неэксплицируемого знания в эксплицируемое. Это соответствует и основополагающему тезису А. Вежбицкой: сущность семы обнаруживается перед лингвистом в процессе наблюдения за собственным языковым сознанием.

27

В контексте интересующей нас проблемы теория А. Вежбицкой также оригинальна. Однако вначале рассмотрим попытку «эпистемологического анализа» самого термина «концепт», предпринятую Р.М. Фрумкиной [11. С. 74–117]. Автором анализируется не логико-философский аспекттермина,алингвистическийипсихолингвистический.

Отмечая, что использование термина «концепт» в русских текстах начинается только в 80-х годах с переводов англоязычных авторов, Р.М. Фрумкина констатирует, что использование данного термина было связано тогда с расширением предметного поля лингвистики за счет ее взаимодействия с философией, а затем термин «расширился» «сдвигом ценностных ориентаций».

С фокусированием интересов лингвистов на проблеме «человек в языке» (Бенвенист) и возникшей в связи с этим необходимостью подумать о сущности смысла как такового трактовка термина «концепт» стала ориентироваться на смысл, существующий в человеке и для человека, на интер- и интрапсихические процессы, на означивание и коммуникацию [11. С. 89]. Однако это отмечал еще Гумбольдт, констатируя, что язык – это мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека, что предполагает необходимость изучения смысла с учетом внутреннего мира его носителя. И хотя в лингвистической традиции всегда ценилось эмпирическое изучение смысла как психического феномена, антропологический подход к языку (Боас – Сепир-Уорф) не скоро стал воплощаться на эмпирическом материале. Первым современным лингвистом, не только заявившим о принципиально иной позиции, но и реализовавшим на обширном материале идеи Гумбольдта и Бенвениста, является А. Вежбицкая: «Именно она последовательно сопровождала свои сочинения методологическими разработками, в которых дан образец частной методологии лингвистики» [11. С. 90]. Автором рассматриваются положения А. Вежбицкой, связанные с эпистемологическим статусом терминов «концепт» и «концептуальный анализ».

По А. Вежбицкой, концепт – это объект из мира «Идеальное», имеющий имя и отражающий определенные культурно-обусловленные представления человека о мире «Действительность». Действительность же, считает автор, дана нам в мышлении – через язык, а не непосредственно (близость такого понимания к идеям Гумбольдта очевидна). Одна-

28

ко если концепт – это объект идеальный (т. е. существующий в нашей психике), то как соотносятся между собой ментальные образования, соответствующие одному концепту, в психике разных людей? Естественно предположить, что за одним и тем же именем (словом) в психике разных людей могут стоять разные ментальные образования. А это означает, что не только разные языки концептуализируют (преломляют) действительность по-разному, но за одним и тем же словом одного языка в умах разных людей могут стоять разные концепты [10.С. 91].

Таким образом, перед лингвистом появляются новые объекты исследования – концепты. Очевидно, лингвист здесь должен быть и психолингвистом: концепты – ментальные сущности, а их изучение требует соответствующего метода. Поэтому правомерным представляется вопрос, возникший у Р.М. Фрумкиной, констатирующей, что непосредственно нам дано лишь содержание нашей собственной психики: «Не значит ли это, что экпликация процесса концептуализации и содержания концепта может быть доступна только в той мере, в какой лингвист сам является носителем данного языка?» [10. С. 91]. А. Вежбицкая отчасти реализует именно эту позицию.

Единственно надежным методом, позволяющим заниматься концептуальным анализом, А. Вежбицкая считает метод тренированной интроспекции. Заниматься концептуальным анализом значит, по мнению исследователя, используя интроспекцию, анализировать языки, которыми лингвист сам владеет в совершенстве, применяя как можно полнее все данные культурно-антропологического характера.

Итак, задавшись целью изучить смыслы, А. Вежбицкая конструирует новые объекты анализа – концепты. Так же последовательно автор конструирует и новый метод анализа, адекватный задачам исследования этих концептов. По словам самой А. Вежбицкой, относящимся

копределению значения слова «игра», она пыталась сделать «невозможное»: уловить инвариант понятия. Это единственно корректная форма опровержения мнения о «размытости» человеческих понятий,

ккоторому прибегал и Л. Витгенштейн. Его идея «фамильного сходства», опровергаемая А. Вежбицкой, заключается в следующем: «Понятиям нельзя дать четких определений в терминах дискретных семантических компонентов; невозможно уловить семантический инвариант такого понятия, как, например, «игра», ибо все, что есть общего у разных

29

употреблений, – это расплывчатое «фамильное сходство, а не четко определенный набор признаков»[10. С. 212].

В суждениях З.К. Тарланова о взаимоотношении языка и культуры мы находим тезисы, исключительная важность и максимальная глубинность выражения которых убедительнее всего может быть подтверждена лишь самими высказываниями автора. На первый взгляд они могут произвести впечатление рассуждений, носящих аксиоматический характер. «Прозрачность» изложения – до ощущения отсутствия слов при незримом «дыхании» мысли автора – вот что может ввести в заблуждение. И это же самое помогает воспринять неожиданные повороты тончайших нюансов авторской мысли. Как и о других высказываниях ученого, это можно констатировать о следующем тезисе филолога, принимаемом нами за один из основополагающих: «...язык – это не просто форма и не просто средство коммуникации, это плюс к тому и целый вполне самостоятельный мир, законы и правила которого, будучи языковыми по своей сути, оказываются исключительно тонко соотнесенными как с социальной психологией его носителей, так и с типом, а также структурой создаваемой ими культуры. Этнокультура или невозможна вне этнического языка, или, если возможна, то неубедительна, ибо ни в чем этнос не раскрывается так полно, так широко, так тонко и неповторимо, как в его языке. С другой стороны, язык, оторванный от этнической культуры, этнического мировоззрения и опыта познавательной деятельности, лишается своей глубинной сути, тем самым трансформируясь в одно из средств общения» [13. С. 8].

Что касается этнической психологии, то и здесь языку отводится роль одного из кардинальных составляющих: импульсы, заданные языком к этническому мировосприятию, «сохраняют свою воздействующую силу очень долго»[13. С. 11–12].

Начиная размышления о проблеме взаимоотношения «этнического языка» и «этнического видения мира», З.К. Тарланов констатирует, что квалификация языка как средства общения долгое время была чуть ли не единственным исходным моментом в лингвистических исследованиях. Наиболее важным в изучении языка считалось исследование формальной структуры языка в статике и динамике, его функциональных потенций и возможностей. «Однако, – пишет автор, – только подобное видение языка как объекта языкознания, отводящее ему роль

30