История отечественной и зарубежной журналистики отечественная журналистика (XVIII–XIX вв.). Хрестоматия
.pdfподвергая сожжению те из них, кои найдутся противными Закону Божию, Верховной власти, или же развращающие нравы.
5.В Губернских городах дозволяется при Наместнических Правлениях завести Типографии, кои весьма могут облегчать переписку Канцелярскую, но с тем однако же, чтоб относительно печатания книг поступаемо было по третьей статье сего указа.
6.Что же касается до Типографий, имеющихся при Синоде Нашем
ипри духовных училищах, наблюдение за ними и осмотр книг лежит на попечении и распоряжении помянутого Синода и Епархиальных Архиереев, в ведомстве коих состоят таковые училища.
7.Подтвердить от Сената Нашего указом Главному Директору почт, дабы в рассуждении выписываемых чрез Почтамты журналов и других периодических сочинений наблюдаемы были те же правила.
И наконец 8. Генерал-Губернаторам и прочим, кому следует, предписать о точном и бдительном надзирании, дабы все сии распоряжения исполняемы были непременно, дабы всякие злоупотребления были отвращаемы и пресекаемы, и дабы виновные, где по сим делам окажутся, законному суду и взысканию подвержены были.
Источник: ПСЗРИ, 1 собр, т. 23, c. 933–934.
31
11–14. XIX ВЕК: 1800–1840
11. Н. КАРАМЗИН. ОТЧЕГО В РОССИИ МАЛО АВТОРСКИХ ТАЛАНТОВ?
«Вестник Европы», № 4, 1802
Если мы предложим сей вопрос иностранцу, особливо французу, то он, не задумавшись, будет отвечать: «От холодного климата». Со времен Монтескье все феномены умственного, политического и нравственного мира изъясняются климатом. «Ah, mon cher Monsieur, n’avez vous pas le nez gelé?»1– сказал Дидерот2 в Петербурге одному земляку своему, который жаловался, что в России не чувствуют великого ума его, и который в самом деле за несколько дней перед тем ознобил себе нос.
Но Москва не Камчатка, не Лапландия; здесь солнце так же лучезарно, как и в других землях; так же есть весна и лето, цветы и зелень. Правда, что у нас холод продолжительнее; но может ли действие его на человека, столь умеренное в России придуманными способами защиты, вредить дарованиям? И вопрос кажется смешным!
У нас, конечно, менее авторских талантов, нежели у других европейских народов; но мы имели, имеем их, и, следственно, природа не осудила нас удивляться им только в чужих землях. Не в климате, но в обстоятельствах гражданской жизни россиян надобно искать ответа на вопрос: «Для чего у нас редки хорошие писатели?»
Хотя талант есть вдохновение природы, однако ж ему должно раскрыться ученьем и созреть в постоянных упражнениях. Автору надобно иметь не только собственно так называемое дарование, – то есть какуюто особенную деятельность душевных способностей, – но и многие исторические сведения, ум, образованный логикою, тонкий вкус и знание света. Сколько времени потребно единственно на то, чтобы совершенно овладеть духом языка своего? Вольтер сказал справедливо, что в шесть лет можно выучиться всем главным языкам, но что во всю жизнь надобно учиться своему природному. Нам, русским, еще более труда, нежели другим. Француз, прочитав Монтаня, Паскаля, 5 или
1 «Любезный приятель! Кажется, вы ознобили нос?» Дидерот хотел сказать, что в холодной земле и чувство холодно. (Прим. авт.)
2 Д. Дидро, один из энциклопедистов.
32
6 авторов века Лудовика XIV, Вольтера, Руссо, Томаса, Мармонтеля1, может совершенно узнать язык свой во всех формах; но мы, прочитав множество церковных и светских книг, соберем только материальное или словесное богатство языка, которое ожидает души и красот от художника. Истинных писателей было у нас еще так мало, что они не успели дать нам образцов во многих родах; не успели обогатить слов тонкими идеями; не показали, как надобно выражать приятно некоторые, даже обыкновенные, мысли. Русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски! Милые женщины, которых надлежало бы только подслушивать, чтобы украсить роман или комедию любезными, счастливыми выражениями, пленяют нас нерусскими фразами. Что ж остается делать автору? Выдумывать, сочинять выражения; угадывать лучший выбор слов; давать старым некоторый новый смысл, предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них необыкновенность выражения! Мудрено ли, что сочинители некоторых русских комедий и романов не победили сей великой трудности и что светские женщины не имеют терпения слушать или читать их, находя, что так не говорят люди со вкусом? Если спросите у них: как же говорить должно? то всякая из них отвечает: «Не знаю; но это грубо, несносно!» – Одним словом, французский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живописных картинах), а русский только отчасти; французы пишут как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом. Бюффон странным образом изъясняет свойство великого таланта или гения, говоря, что он есть терпение в превосходной степени. Но если хорошенько подумаем, то едва ли не согласимся с ним; по крайней мере без редкого терпения гений не может воссиять во всей своей лучезарности. Работа есть условие искусства; охота и возможность преодолевать трудности есть характер таланта.
Теперь спрашиваю: кому у нас сражаться с великою трудностию быть хорошим автором, если и самое счастливейшее дарование имеет на себе жесткую кору, стираемую единственно постоянною работою? Кому у нас десять, двадцать лет рыться в книгах, быть наблюдателем, всегдашним учеником, писать и бросать в огонь написанное, чтобы из пепла родилось что-нибудь лучшее? В России более других учатся
1Как сочинителя единственных сказок (Прим. авт.).
33
дворяне; но долго ли? До пятнадцати лет: тут время идти в службу, время искать чинов, сего вернейшего способа быть предметом уважения. Мы начинаем только любить чтение; имя хорошего автора еще не имеет у нас такой цены, как в других землях; надобно при случае объявить другое право на улыбку вежливости и ласки. К тому же искание чинов не мешает балам, ужинам, праздникам; а жизнь авторская любит частое уединение. – Молодые люди среднего состояния, которые учатся, также спешат выйти из школы или университета, чтобы в гражданской или военной службе получить награду за их успехи в науках; а те немногие, которые остаются в ученом состоянии, редко имеют случай узнать свет – без чего трудно писателю образовать вкус свой, как бы он учен ни был. Все французские писатели, служащие образцом тонкости и приятности в слоге, переправляли, так сказать, школьную свою риторику в свете, наблюдая, что ему нравится и почему. Правда, что он, будучи школою для авторов, может быть и гробом дарования: дает вкус, но отнимает трудолюбие, необходимое для великих и надежных успехов. Счастлив, кто, слушая сирен, перенимает их волшебные мелодии, но может удалиться, когда захочет! Иначе мы останемся при одних куплетах и мадригалах. Надобно заглядывать в общество – непременно, по крайней мере в некоторые лета, – но жить в кабинете.
Со временем будет, конечно, более хороших авторов в России – тогда, как увидим между светскими людьми более ученых или между учеными – более светских людей. Теперь талант образуется у нас случайно. Натура и характер противятся иногда силе обстоятельств и ставят человека на путь, которого бы не надлежало ему избирать по расчетам обыкновенной пользы или от которого судьба удаляла его: так, Ломоносов родился крестьянином и сделался славным поэтом. Склонность к литературе, к наукам, к искусствам – есть, без сомнения, природная, ибо всегда рано открывается, прежде, нежели ум может соединять с нею виды корысти. Сей младенец, который на всех стенах чертит углем головы, еще не думает о том, что живописное искусство доставляет человеку выгоды в жизни. Другой, услышав в первый раз стихи, бросает игрушку и хочет говорить рифмами. Какой хороший автор в детстве своем не сочинял уже сатир, песен, романов? Но обстоятельства не всегда уступают природе; если они не благоприятствуют ей, то ее дарования по большей части гаснут. Чему быть трудно, то бывает редко – однако ж бывает, – и чувствительное сердце, живость мыслей, деятельность воображения, вопреки другим явнейшим или ближайшим
34
выгодам, привязывают иногда человека к тихому кабинету и заставляют его находить неизъяснимую прелесть в трудах ума, в развитии понятий, в живописи чувств, в украшении языка.
Другие могут думать иначе о литературе; мы не хотим теперь спорить с ними.
12. А. ШИШКОВ. РАССУЖДЕНИЕ О СТАРОМ И НОВОМ СЛОГЕ РОССИЙСКОГО ЯЗЫКА
<…> Откол пришла нам такая нелепая мысль, что должно коренный,
древний, богатый язык свой бросить, и основать новый на правилах чуждого, несвойственного нам и бедного языка Французского? Поищем источников сего крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего.
Начало оного происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном язык своем, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у Французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно покупают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются?
Я уже не говорю, что молодому человеку, наподобие управляющего кораблем кормчего, надлежит с великою осторожностью вдаваться в чтение Французских книг, дабы чистоту нравов своих, в сем преисполненном опасностью море, не преткнуть о камень; но скажу токмо рассуждая о словесности: какую пользу принесет им чтение иностранных книг, когда не читают они своих? Вольтеры, Жан Жаки, Корнелии, Расины, Мольеры, не научат нас писать по-русски. <…> Весьма хорошо следовать по стопам великих писателей, но надлежит силу и дух их выражать своим языком, а не гоняться за их словами, кои у нас совсем не имеют той силы. Без знания языка своего мы будем точно таким образом подражать им, как человеку подражают попугаи <…> От сего можно сказать безумного прилепления нашего к Французскому языку, мы, думая просвещаться, час от часу впадаем в большее невежество, и забывая природный язык свой, или по крайней мере отвыкая от оного, приучаем понятие свое к их выражениям и слогу.
35
<…> Французы прилежанием и трудолюбием своим умели бедный язык
свой обработать, вычистить, обогатить и писаниями своими прославишься на оном; а мы богатый язык свой, не рачея и не помышляя о нем, начинаем превращать в скудный. Надлежало бы взять их за образец в том, чтоб подобно им трудишься в созидании собственного своего красноречия и словесности, а не в том, чтоб найденные ими в их языке, ни мало нам не сродные красоты, перетаскивать в свой язык. Тот-же Сумароков весьма справедливо рассуждает о сем:
Имеет в слоге всяк различие народ.
Что очень хорошо на языке французском, То может в точности быть скаредно на Русском. Не мни, переводя, что склад в творце готов; Творец дарует мысль, но не дарует слов.
<…>
Потребно сильной в языкe иметь навык, дабы чувствовать самомалейшее обстоятельство, могущее ослабить силу слога, или сделать его двусмысленным и недовольно ясным. В просторечии обыкновенно вместо «чаять» должно, говорят сокращенно «чай». Ломоносов тотчас почувствовал, что поставя:
В дожде чай повредился...
выйдет из сего двумыслие глагола «чай» с именем «чай», то есть Китайской травы, которую мы по утрам пьем; и для того, сокращая глагол «чаять», поставил «чать». Подобная сему осмотрительность показывает, с каким тщанием старался он наблюдать ясность и чистоту слога. Во всех его сочинениях видно соединенное с пылким воображением ума сильное в языке знание, которое приобрел он неусыпным в словесности упражнением. Таковое прилежное чтение Российских книг отнимет у нынешних писателей драгоценное время читать Французские книги. Возможно ли, скажут они с насмешкою и презрением, возможно ли трогательную Заиру, занимательного Кандида, милую Орлеанскую девку, променять на скучный Пролог, на непонятный Несторов Летописец? Избегая сего труда принимаются они за самой легкой способ, а именно: одни из них безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых например как: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа и тому подобных. Другие из Русских
36
слов стараются делать не Руския, как например: вместо будущее время, говорят будущность; вместо настоящее время, настоящность и проч.
<…> Главная причина, к какой многие нынешние писатели относят не-
обходимость рабственного подражания их Французам, состоит в том, что они, читая Французские книги, находят иногда в них такие слова, которым, по их мнению, на нашем язык нет равносильных, или точно соответствующих. Что ж до того? Не уж ли без знания Французского языка не позволено быть красноречивым? Мало ли в нашем языке таких названий, которых Французы точно выразить не могут? Милая, гнусный, погода, пожалуй, благоутробие, чадолюбие и множество сему подобных, коим на французском языке конечно нет равносильных; но меньше ли чрез то писатели их знамениты? Гоняются ли они за нашими словами, и говорят ли: monpetitpigeon, для того, что мы говорим: голубчик мой? Стараются ли они глагол приголубить выражать на своем языке глаголом, происходящим от имени pigeon, ради того, что он у нас происходит от имени голубь? Странно бы сие было и смешно, и не было бы у них ни Расинов, ни Буалов, если б они так думали; но мы не то ли самое делаем? Не находим ли мы в нынешних наших книгах: подпирать мнение свое, двигать духами, черта злословия и проч.? Не есть ли это рабственный перевод с Француских речей: soutenir son opinion, mouvoir les ésprits, un traitdesatire?
<…> В некоторой книжке случилось мне прочитать следующий вопрос:
от чего в России мало авторских талантов? Сочинитель рассуждая о сем между прочим говорит:
«Хотя талант есть вдохновение природы, однако ж ему должно развиваться и созреть в постоянных упражнениях. Автору надобно иметь не только собственно так называемое дарование, – то есть, какую-то особенную деятельность душевных способностей, – но и многие исторические сведения, ум образованный логикою, тонкой вкус и знание света. Сколько время (правильнее времени) потребно единственно на то, чтобы совершенно овладеть духом языка своего? Вольтер сказал справедливо, что в шесть лет можно выучиться всем главным языкам, но что во всю жизнь надобно учиться Своему природному. (А мы во всю жизнь учась чужому, и не заглядывая в свой, хотим быть писателями!). Нам Русским еще более труда, нежели другим. француз против Монтаня, Паскаля, пять или шесть авторов века Людовика XIV, Волтера, Руссо, Томаса, Мармонтеля, может
37
совершенно узнать язык во всех формах – (во всех родах, я думаю); – но мы прочитав множество церковных и светских книг, соберем только материальное или словесное богатство языка, которое ожидает души и красок от художника». (На сие мнение не во всем согласиться можно: мне кажется, ежели Француз прочитав Монтаня, Паскаля, Волтера, может совершенно узнать язык свой, то и мы прочитав множество верховных и светских книг, то ж самое узнать можем; <…> Писателю надлежит необходимо соединить в себе природное дарование и глубокое знание языка своего: первое снабдевает его изобилием и выбором мыслей, второе изобилием и выбором слов. Писать без дарования, будешь Тредьяковский; писать без знания языка, будешь нынешний писатель.
<…> Если бы дворяне наши, хотя и до пятнадцати лет, но учились более
Русской, нежели Французской грамоте, и если бы в сие время положено в них было достаточное к познанию языка своего основание; тогда служба не мешала бы им обращаться дальнейшими в том приобретениями; получа охоту и знание нашли бы они время, когда обращаться с женщинами в обществе, и когда дома сидеть за книгами. Имя хорошего писателя сделалось бы у нас в таком же уважении, как и у других народов. Но когда мы от самой колыбели своей вместе с молоком сосем в себя любовь к Французскому, и презрение к своему языку; то каких можем ожидать талантов, какого процветания словесности, каких редких произведений ума?
<…> Итак, надобно прежде за свой язык взяться, своему языку хоро-
шенько научиться, вникнуть в него, почувствовать всю его красоту, обогатиться знанием слов, и потом уже говорить нам о Шакесперах и Метастазиях. Когда я читаю Оссиана, или кого другого, по Русски, то хочу, чтоб он на моем языке был умен, а не на своем. Мне мало пользы, что мысль его на его языке хороша, когда на моем она худа.
<..> Корни слов наших все в Славенском языке; а не знав корней слов,
не будем мы знать силы оных; не научимся пристойно выражать ими свои мысли, прилично и с ясностью употреблять их в иносказательных смыслах. Все сие почерпнем мы из чужеязычных книг и будем писать, как уже и пишем, Руско-Француским, или Руско-Немецким слогом.
Ты хочешь быть писателем, познай из них силу языка своего и приучи разум свой к собственным своим выражениям, дабы не было тебе
38
нужды гоняться за переводом чужих слов: тогда можешь ты читать иностранные книги; тогда можешь переводишь их и сочинять сам; тогда, если при глубоком знании языка своего, одарен ты остротою ума и силою воображения, можешь, подобно Цицерону, Расину, Ломоносову, изобретать и вводит новости: они конечно основаны будут на свойстве языка нашего и послужат к обогащению и украшению оного; тогда, в случае недостатка какого либо собственного названия, и избегая, чтоб не ввести слишком странную новость, каковы суть нынешние влияния, развития, отпечатки, трогательности и проч., можешь ты употребить и иностранное слово, а особливо давно уже употребляемое, и которому действительно в нашем языке нет равносильного; однако ж делай сие не иначе, как по самой крайней нужде, и отнюдь не переводя из слова в слово целую иностранную речь, как скоро оная хоть чуть понятию затруднительна; ибо каждому народу свой состав речей свойствен.
Делайте и говорите, что вам угодно, господа любители чужой словесности; но сия есть непреложная истина, что доколе не возлюбим мы языка своего, обычаев своих, воспитания своего, до тех пор во многих наших науках и художествах будем мы далеко позади других. Надобно жить своим умом, а не чужим.
Источник: «Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова Российской Императорской Академии Президента и разных ученых обществ члена», ч. II. СПб. : Тип. Императорской Российской Академии, 1824, с. 1–287.
13. О НАРОДНОМ ВОСПИТАНИИ
«Вестник Европы», № 4, февраль 1826
Дикарь, бродящий в глуши лесов, есть раб нужд и страстей своих; гражданин устроенного общества должен быть рабом закона и освященных временем обычаев. Он обязан слепо им повиноваться, и чем образованнее, тем охотнее исполняет сию обязанность; ибо знает, что должно довольствоваться меньшим добром, когда получение большего сомнительно. Посему-то в государствах благоустроенных народное просвещение составляет одно из важнейших предметов попечений правительства. Но все имеет свою хорошую и дурную сторону: самые науки могут быть вредны, если в сообщении оных народу не соблюдена надлежащая мера; их можно уподобить тому опасному и вместе благотворительному яду, который в руках сведущего медика врачует
39
недуги наши, а в руках неопытного низводит нас в могилу. Руссо, столь красноречиво нападавший на просвещение, гораздо с большею справедливостью мог вооружиться против употребления наук, иначе сказать против неосторожного народного воспитания. Подлинно, рассуждая о сем предмете, нельзя не согласиться с теми, которые думают, что народ должно просвещать с умеренностью и благоразумною осторожностью. – Быстрый переход из темноты в свет может лишишь зрения: то же бывает
ис умом нашим. Новые идеи, постепенно сообщаемые народу, созревая медленно, не вредят его разуму; они покойно занимают места старых идей, упадающих тихо, подобно увядшим листьям дерева. Но когда вдруг множество новых понятий вытесняет старые – тогда ум находится в борьбе с самим собою, запутывается во мнениях, падает в пагубные заблуждения. И вот почему говорят, справедливо говорят, что для народа наставления времени полезнее учения. Я слишком далек от того чтобы хвалить народное невежество; но спрашиваю у защитников всеобщего просвещения: должны ли быть в каком-либо правлении все низшие и высшие народные учебные заведения равно для каждого доступны ? – Вопрос важный, но не затруднительный для решения.
Рассматривая гражданское состояние человека, видим ясно, что одна вера и законоведение необходимы для каждого; ибо каждый из нас есть сын церкви и сын своего отечества. Искусства и науки, несмотря на пользу, приносимую ими человеку, не могут быть всеобщи. Они требуют применения и к государственным постановлениям и к важности различных сословий народа. Монархия, республика и деспотическое правление не могут иметь одинаковых публичных учебных заведений. Купец, дворянин, земледелец, священнослужитель и ремесленник не должны учиться одному и тому же; образование каждого должно согласовать с его званием; ибо в смысле правительства знания должны заключаться в том, что для каждого из нас необходимо в прехождении должностей
идомашних обязанностей.
Что такое крестьянин? Человек, обязанный возделывать землю и вообще заниматься самыми грубыми работами. Скажите, нужна ли для него грамота? будет ли он иметь досуг читать? А если займется чтением, то что из этого выйдет? Не останутся ли необработанными поля его? не впадет ли он в заблуждение, опаснейшее самого невежества? Пусть же с детства приучается он к занятиям своего отца, и слушая литургию и простые поучения сельского священника, научится закону Божию, обязанностям доброго гражданина. Что такое ремесленник?
40